всегда стояла миска с лепестками: «для красоты и чтобы гости понимали, куда приехали». Гости, кстати, теперь были разные. И бедные, и богатые. И женщины с детьми, и мужчины с просьбами. И даже один раз приехал молодой священник — посмотреть, что это за «женское колдовство». Уехал с мазью от боли в коленях и с очень задумчивым лицом.
Сегодня гостей не было. Сегодня было тихо. И эта тишина была не пустой, а домашней.
Гийом сидел рядом с Наташей. Его волосы поседели у висков, но лицо оставалось тем же — собранным, крепким. Он стал меньше говорить и больше делать. Он давно перестал быть «охранником» и стал частью их системы: человек, который умеет разговаривать с мужчинами на их языке, не унижая женщин.
Шура сидела напротив и вязала. Да, вязала. Потому что, как ни крути, а её «мешок ниток» из прошлой жизни стал здесь легендой. Из него, конечно, уже давно ничего не осталось, но привычка осталась. И шутка осталась.
— Помнишь, — сказала Шура, не поднимая глаз, — как я хотела утопить компаньонку?
Наташа рассмеялась.
— Ты до сих пор иногда хочешь.
— Ну да, — невозмутимо согласилась Шура. — Это стабилизирует нервную систему.
Гийом посмотрел на Наташу с едва заметной улыбкой.
— Вы и правда были… старыми? — спросил он вдруг. Не насмешливо. С любопытством человека, который любит знать всё о своей женщине.
Шура подняла голову.
— О, началось. Сейчас Наташа будет делать умное лицо и говорить про судьбу. А я скажу правду: да! Мы были старые, вредные и очень красивые.
— Ничего не изменилось, — спокойно сказала Наташа.
Шура показала ей язык — как девчонка.
Наташа посмотрела на них обоих. И вдруг почувствовала мягкую, тёплую тяжесть в груди — как бывает, когда понимаешь: жизнь действительно сложилась. Не идеально. Не сказочно. Но правильно.
— Новый сеньор будет пробовать, — сказала она уже серьёзно. — Но это не страшно. Страшно было тогда, когда у нас не было ничего.
— У нас было друг друга, — буркнула Шура.
— Да, — кивнула Наташа. — И это было самым дорогим.
Гийом накрыл её ладонь своей — спокойно, без торжественности.
— Тогда мы справимся, — сказал он. — И через десять лет, и через двадцать.
Шура хмыкнула:
— Только не заставляйте меня через двадцать лет бегать по саду. Я хочу бегать по саду сейчас, пока ноги молодые.
— Ты бегала по саду даже в шестьдесят, — напомнила Наташа.
— Потому что была злая, — честно сказала Шура. — Злость — лучший фитнес.
Наташа рассмеялась — легко, искренне. И в этом смехе было то, чего она не умела раньше: жить не на выживание, а на удовольствие.
За окном шумел ветер. Не тот, который однажды унёс их из одной жизни в другую, а обычный — земной, тёплый. Он шевелил розы, и те качались в темноте, как живые.
Наташа поднялась, подошла к окну, посмотрела на двор, на мастерские, на огни.
— Знаете, — сказала она тихо, — я долго думала, что финал — это когда можно выдохнуть. А оказалось… финал — это когда ты понимаешь: тебе больше некуда бежать.
Шура фыркнула:
— А я и не собираюсь. Мне тут нравится. Тут у меня власть, розы и возможность законно ругаться.
Гийом подошёл к Наташе сзади, обнял её. Она опёрлась на него, как на тепло.
И в этот момент — без пафоса, без громких слов — стало ясно: всё, что им было нужно, у них уже есть. И если новый сеньор захочет войны, ему придётся воевать не с двумя женщинами.
Ему придётся воевать с домом, который стал частью этой земли.
А дом — это всегда сильнее, чем чужая прихоть.
Эпилог
Эпилог
Говорят, что время всё стирает.Лица, имена, города, даже дома — рано или поздно становятся пылью, строчкой в хронике или вовсе забываются. Но это неправда. Время стирает только то, что не было по-настоящему прожито.Есть вещи, которые оно не трогает.Дружба — одна из них.В тех местах, где когда-то стояла усадьба с розарием, ещё долго рассказывали странную историю. О двух женщинах, пришедших будто ниоткуда и не ушедших никуда. О доме, который никогда не пустовал. О земле, которая не истощалась, сколько бы ни брали с неё. О правилах, которые не были написаны, но соблюдались лучше любого закона.Люди говорили разное. Кто-то называл их ведьмами. Кто-то — благословением. Кто-то — просто удачей, выпавшей на долю этой земли. Но чаще всего говорили проще:— Там жили две сестры. Не по крови. По выбору.И в этом выборе было больше силы, чем во всех печатях и титулах.Наташа и Шура не стали легендами при жизни. Они не стремились к этому. Они просто жили так, как умели: честно, упрямо, не сдаваясь и не предавая друг друга. Они ссорились — громко и с выражением. Мирились — быстро, без извинений. Делили всё: дом, заботы, страхи, радости и годы.Любовь пришла к ним не как награда и не как спасение. Она стала продолжением — тихим, надёжным, взрослым. Таким, где не нужно доказывать и требовать. Где достаточно быть рядом и знать, что выбор сделан не из нужды, а из желания.Семья сложилась не сразу и не по правилам. Но она была. Не в документах — в делах. В людях, которые возвращались. В тех, кого учили и отпускали. В детях, которые росли рядом и потом уносили этот порядок дальше — каждый по-своему.А дружба…Дружба осталась тем самым якорем, который удерживал всё остальное.Говорят, что если бы тогда, в другой жизни, они сделали другой выбор — остались бы, не поехали, не рискнули, не взяли лишние сумки, не доверились ветру — всё было бы иначе. Возможно. Но дело не в том, куда их занесло время.Дело в том, с кем.Потому что иногда одна встреча, одна рука рядом и одно «я с тобой» решают больше, чем целая эпоха.И если где-то в этом мире до сих пор цветут розы с терпким запахом, а люди умеют не только брать, но и беречь — значит, кто-то когда-то сделал правильный выбор.Не ради славы.Не ради будущего.А ради жизни, в которой дружба, любовь и дом — не пустые слова.И этого оказалось достаточно.
