Всегда должна быть лазейка… Всегда. И если я прав, то эту самую лазейку следует искать уж точно не здесь — не в этом тесном пространстве пять на пять футов, куда меня засунули.
Собравшись с мыслями и окончательно осознав, в какой заднице прямо сейчас нахожусь, я всё-таки отлип от окна с видом на коридор школы. В тесноте осмотрелся и не нашёл ни на полу, ни на единственной материальной стене напротив окна ничего для себя ценного или интересного. По бокам всё так же переливались мягкой энергией две боковые стенки. Они явно не были видны с ракурса смотрящего из внешнего мира — это уже была полноценная территория пространства картин, внутренняя кухня, так сказать…
Я подошёл вплотную к одной из этих стенок. Попытался почувствовать что-нибудь эдакое — магия, особенно видимая глазу, частенько сопровождается ощущениями: будь то тепло, холод, покалывание, еле заметный звук, вибрация или что-нибудь ещё. Но в этот раз я не заметил ничего из этого… Просто стена из чистой энергии, визуально сильно похожей на блестящую полихромную окраску.
Не заметив никаких угрожающих моей жизни со стороны стенки ощущений, я протянул к ней руку. Действовать надо было аккуратно и неспешно — времени у меня, похоже, здесь полным-полно, а спешка с любой магией может в любой момент обернуться неприятными последствиями. И ведь у меня даже нет с собой волшебной палочки, чтобы постоять за себя в случае чего или применить магию по той или иной нужде…
Стенка в ответ на прикосновение ладони ответила волнистой вибрацией. Рука ощутила нечто тягучее вместо твёрдой поверхности и будто бы попробовала втянуться в барьер. Я сделал вывод, что через неё таким образом можно пройти, но вот что меня ожидает на обратной стороне — та ещё загадка.
Увы, но делать мне было нечего — нужно было рисковать, так как это, похоже, был единственно возможный выход из картины. Не куковать же в этой конуре до скончания веков, в конце-то концов! Я здесь скорее умру от жажды и голода — они-то никуда не пропали, а ничего даже близко похожего на хоть что-нибудь съестное в пространстве этой картины не было…
Решившись, я вновь прислонил руку и даже несильно надавил, чтобы моё «поглощение» стенкой происходило чуточку быстрее. За ладонью начала втягиваться вся рука — от кисти до предплечья. Я до последнего не решался подвергать этому необычному процессу всё тело, концентрируясь на ощущениях руки и будучи готовым в любой момент остановить всё в случае опасности, боли или чего-то ещё, что мне явно не понравится.
Однако, ничего не происходило. Я понемногу входил в энергетическую стену и с обратной стороны не чувствовал вообще ничего — ни боли, ни температуры, ни даже дуновения воздуха… Вдохнув полной грудью, я всё же прилип к стене всем телом и начал процесс полного поглощения…
И оказался в пустоте.
Это было что-то вроде космического вакуума, только без невероятно низкой температуры и с возможностью дыхания не без помощи магии, коей была пропитана эта реальность с головы до ног. Я начал парить в окружающей тьме и лишь стена Хогвартса служила мне ориентиром. Стена… со стороны изнанки мира.
Направлять собственное парение получалось не в пример лучше, чем если бы я находился в классической невесомости. Поначалу жутко боялся, что одним неверным движением отсутствие гравитации отдалит меня от стены — туда, в нескончаемую пустоту подпространства, в бескрайний мрак… Слава Мерлину, у меня неизвестным образом выходило держать собственное тело почти что вплотную к стенке и не отлипать от неё.
Энергетический барьер, очерчивающий границы картины, в которую меня заточили, отдалялся от меня всё дальше и дальше, а точно такой же впереди наоборот, приближался. Я неспешно плыл к пространству другой картины, действовал осторожно и максимально сосредоточенно…
И в какой-то момент я что-то почувствовал.
Незнакомое ранее ощущение стало всё сильнее проявляться по отношению ко мне. Эдакое покалывание, совмещённое со слабой щекоткой и жжением по всему телу, которое всё нарастало и нарастало.
Я забеспокоился. Заозирался вокруг, но кроме бесконечной пустоты и знакомых ориентиров ничего не увидел. Потом чуйка надвигающейся беды посоветовала мне посмотреть на собственную руку… И я обомлел.
Чёрные точки постепенно образовывались и неспешно расширялись на моей белоснежной коже. Я пригляделся повнимательнее и понял, что это были даже не точки, а некие… Дыры? Маленькие чёрные дыры. что с каждой секундой становились только больше.
Моё тело начало исчезать. Расщепляться в этой тьме, для которой человеческое тело было явно не предназначено.
Бежать! Лететь, хоть куда-нибудь, но выбраться из этой ловушки!
Барьер картины, в которой я появился, уже был дальше, чем тот, к которому я следовал. Решено. Я начал всеми возможными манёврами двигаться как можно скорее к новому спасительному барьеру. Мои мысли направляли меня вперёд, а руки, перебирающие по стенке, придавали телу дополнительное ускорение.
Расщепление проходило стремительно. Я уже с трудом контролировал своё тело, так как оно было покрыто множественными чёрными дырами размером с грецкий орех. Буквально на последних усилиях мне удалось добраться до барьера и по инерции нырнуть в него с головой — вот-вот я был готов потерять сознание и раствориться, превратившись в ничто.
Энергетическая стенка выплюнула меня на мягкий шёлковый ковёр. Огонь в камине, рядом с которым я приземлился, обдал лицо жаром.
Как только очухался, я тут же осмотрел свои руки и тело — чёрные дыры понемногу начали уменьшаться в размерах, пока окончательно не исчезли. При этом ни дыр в одежде, ни отметин на коже от них не осталось — они вернули всю забранную материю ровно на то место, где она была изначально.
— Фу-у-ух, — я увалился на пол и издал вздох облегчения. — Правило в мире картин номер один — не задерживаться надолго в пространстве между ними, — пробормотал я и усмехнулся, по-детски радуясь тому, что, как говорится, пронесло.
* * *
Обитатели картин давно исчезли из своих рам. Не знаю, по какой причине это случилось, но когда я поступил на первый курс, никого из них уже не было. Лишь Полная Дама оставалась загадочным исключением из правил, всё так же служа преградой на пути в гостиную Гриффиндора.
Сама она, к слову, говорить об исчезновении других портретов отказывалась