Унохана не смотрела на неё. Но каждый раз, когда Коуки вздрагивала или пищала, её глаза, не отрываясь от бумаги, сужались на долю миллиметра. Её дыхание, такое ровное, на мгновение замирало. Это был единственный признак того, что ледяная маска имеет трещины, пусть и невидимые глазу.
Прошло так ещё с полчаса. Тишину нарушил тихий, почтительный стук в раздвижную дверь.
— Войдите, — произнесла Унохана, и её голос был таким же ровным, холодным и бесцветным, как вода в стерильном сосуде.
Дверь бесшумно отъехала в сторону. На пороге стояла Исане Котэцу, лейтенант отряда. Её лицо, обычно робкое и выразительное, сейчас было бледным и подтянутым от усталости. В руках она держала ещё одну, небольшую папку.
— Капитан, — тихо сказала Исане, сделав почтительный поклон. — Принесли отчёт из шестого отряда о распределении ресурсов для восстановления жилого сектора. И… письмо для вас. Конфиденциальное. Из мира живых.
— Кладите на стол, — не глядя на неё, ответила Унохана. Её взгляд всё ещё был прикован к отчёту. — По отчёту шестого — подготовьте краткую выжимку, выделите пункты, касающиеся медицинского обеспечения. Я ознакомлюсь позже.
— Слушаюсь, капитан, — Исане осторожно, стараясь не шуметь, подошла к столу и положила папку и маленький, плотный конверт из тёмной бумаги рядом с локтем Уноханы. Её взгляд невольно скользнул по спящей Коуки, и на её лице мелькнуло что-то болезненное, быстро подавленное. — Ещё… дежурный врач с вечернего обхода доложил. Состояние тяжелораненых с передовой стабилизировалось. Смертей за последние сутки не было.
— Хорошо, — был единственный ответ. — Можете идти, Исане. И передайте смене: если состояние кого-то из пациентов категории «Альфа» ухудшится — разбудите меня немедленно.
— Да, капитан.
Исане ещё раз поклонилась и так же тихо вышла, задвинув за собой дверь.
Тишина вернулась. Унохана наконец оторвала взгляд от отчёта. Он плавно перешёл на конверт. Её рука, холодная и сухая, потянулась к нему. Она взяла его, не спеша, повертела в пальцах. Конверт был невесомым, но на ощупь плотным, качественным. На нём не было ни печати, ни имени. Только её титул, написанный чётким, безличным почерком.
Она вскрыла его кончиком ножа для бумаг. Внутри лежал один лист. Она развернула его и начала читать.
Что было в письме, осталось тайной. Её лицо не изменилось. Ледяная маска не дрогнула. Но её пальцы, державшие лист, вдруг стали абсолютно неподвижными, будто высеченными из того же мрамора, что и её выражение лица. Она смотрела на строки, но, казалось, не видела их. Она смотрела сквозь бумагу, сквозь стол, сквозь стены отряда, в какую-то далёкую, невидимую точку.
Ровно настолько, насколько позволила себе.
Потом она медленно сложила письмо, вернула его в конверт и положила в самый нижний ящик стола. Закрыла ящик. Звук щелчка замка прозвучал в тишине неожиданно громко.
Коуки, разбуженная звуком, вздрогнула и открыла глаза. Её маленькие, обычно такие смышлёные глазки, сейчас были мутными, полными сонной растерянности. Она потянулась, зевнула, обнажив крошечные острые зубки, и уставилась на Унохану. В её взгляде не было привычной дерзости или игривости. Было лишь немое, животное вопрошание.
Унохана посмотрела на неё. Впервые за весь вечер её глаза, эти чёрные ледяные озёра, смягчились. Не растаяли. Но в них появилась какая-то глубина, какая-то тяжесть, которую они несли в себе всегда, но тщательно скрывали.
— Он не вернётся, — произнесла она тихо, почти шёпотом. Не обезьянке. Себе. Но слова повисли в воздухе комнаты. — Его след исчез. Окончательно. Есть только пепел и пустота там, где он был.
Коуки, казалось, поняла. Не слова, но интонацию. Ту тяжесть в голосе. Она тихо пискнула, не жалуясь, а как бы соглашаясь. Потом она медленно подползла по столу к руке Уноханы, которая лежала рядом с папкой. Она уткнулась своим маленьким носиком в её холодные пальцы, обнюхала их и, не найдя знакомого, успокаивающего запаха хозяина, снова свернулась клубком рядом, прижавшись к её рукаву. На этот раз её сон стал чуть глубже, чуть спокойнее, будто само присутствие капитана, даже такое холодное, давало какую-то тень безопасности.
Унохана не отняла руку. Она позволила маленькому существу прижаться к ней. Её взгляд снова упал на горы бумаг. Но теперь в её глазах, над ледяной поверхностью, появилось что-то ещё. Не боль. Не печаль. Холодная, стальная решимость. Решимость продолжать. Решимость быть этим безупречным инструментом, этой непоколебимой скалой, потому что кто-то должен был это делать. Потому что мир, хрупкий и раненый, нуждался в порядке. И потому что где-то там, в пустоте, остался человек, который, возможно, тоже нуждался в том, чтобы кто-то здесь держал строй.
Она выпрямилась, взяла следующую папку и снова погрузилась в чтение. Тишина снова воцарилась в кабинете, нарушаемая лишь шелестом бумаг, мерным дыханием и теперь — тихим, ровным посапыванием маленькой золотой обезьянки, нашедшей временное пристанище у холодной, но надёжной скалы.
Вечерний свет, просачивавшийся сквозь бумажную ширму окна, становился всё гуще и ленивее, окрашивая всё в кабинете в мягкие, золотисто-сиреневые тона. Полоска света легла на край стола, коснулась золотистой шерстки Коуки и холодной, белой руки Уноханы, лежавшей рядом. Эта рука, такая неподвижная и уверенная, казалась высеченной из мрамора. Но в этом мраморе, под спокойной поверхностью, таились трещины. Невидимые глазу. Они напоминали о себе не болью, а внезапными, резкими уколами памяти, которые пронзали её сознание, как ледяные иглы, всякий раз, когда её взгляд задерживался на спящем существе у её локтя.
Вот сейчас её глаза, скользнув по строчкам отчёта, снова остановились на маленьком, вздрагивающем во сне комочке. На золотистых волосках, потерявших былой блеск. На тонких пальцах, цепко вцепившихся в её рукав.
И воздух в комнате внезапно сгустился, будто его откачали, а потом вновь впустили, но уже другим — тем самым, что был неделю назад.
_____________***______________
Кабинет был тем же самым. Стол, полки, запах старых свитков и лекарственных трав. Но свет за окном был не вечерним, а резким, тревожным, послеполуденным. В воздухе висела не тишина, а густое, невысказанное напряжение, как перед грозой.
Дверь распахнулась резко, не со стуком, а с глухим шорохом раздвигаемой ширмы. На пороге стоял офицер связи из первого отряда. Его лицо, обычно бесстрастное, было бледным, потным,