Туся помолчала.
— Соседка, я рассказывала о ней, постоянно ругалась со мной из-за шума. Мы старались вести себя потише, но как удержаться, например, от смеха? Не в кулачок же хихикать. Я не осуждала ее. Пожилая, спать ложится рано, ну и встает рано. Кажется, таких зовут жаворонками? А наша компания расходилась далеко за полночь, громко прощаясь на лестничной площадке, споря, кто поедет с кем, кто забыл куртку. Пару раз она вызывала участкового. Тот приходил — молоденький, с едва заметным пушком над губой, в форме, которая сидела на нем чуть мешковато. Видно было, что сам недавно был в студенческой братии. Делал строгое лицо, предупреждал, а сам незаметно улыбался. Мы тут же притихали, клялись больше не шуметь, он уходил, а через неделю все повторялось снова.
Соседка же потерпит, ну выспится в другой день. Но она никак не хотела терпеть. Я была виновата уже тем, что молодая, что смеюсь слишком громко, что живу не по ее часам. Мы с ней вели эту странную борьбу: она — отстаивая свою тишину, я — свою свободу. Однажды она позвонила Дине, раскричалась, мол, сестра твоя совсем распустилась. А они как раз вдвоем с Пашей доклеивали обои в старом доме. И Дина послала Бориса со мной поговорить. Так-то решение понятное. Динку я бы не послушалась, Пашу, возможно, тоже. А Борис — солидный, серьезный и строгий. И он приехал.
Туся повернулась и смотрела теперь не отрываясь на Никиту.
— Мы были навеселе. Да нет, пьяные мы были. Орали песни в алкогольном угаре — праздновали чей-то день рождения. Борис не кричал, не ругался, просто стоял в дверях, и его молчания хватило, чтобы шумная толпа вдруг затихла и начала поспешно собираться. Я осталась с ним одна. Помню, как подбоченилась, пьяная, глупая. «Ну, что пялишься? Что ты мне сделаешь?» Такая дура…
Он меня ударил. А потом… изнасиловал… Молча, методично, как будто выполнял работу. После сказал спокойно, почти вежливо: «Если еще раз устроишь шум на площадке, я приеду. И разберусь снова». Знал, что я не смогу об этом рассказать Паше или, упаси боже, Дине. Если бы все обошлось, я бы как-то смогла потом противостоять ему. Но я забеременела. И про аборт рассказала правду. Он приехал в больницу, забрал меня, отвез домой и показал снимки, где я голая и пьяная. Я закричала. А потом — провал. Очнулась на полу в пустой квартире, в луже собственной блевотины. — Туся помолчала. — Тогда в столовой он начал насмехаться над Диной, мол, детей нет, потому что она бесплодна, а у него все в порядке. И добавил: «Ты-то знаешь, маленькая потаскушка». Вот тогда я и не выдержала. Так глупо вышло с этим компотом. Совсем по-детски.
Она провела рукой по волосам, из-за чего над головой взвилось облачко жужжащих насекомых.
— Я не убивала его. Но рада, что он умер.
Никита подтащил ближе мазь от насекомых, открыл крышку, понюхал и намазал себе на тыльные стороны ладоней.
— Меня не кусают, если рядом есть кто-то другой. Предпочитают более вкусное тело. — Он еще раз понюхал уже закрытую баночку, поставил ее назад на стол. — Я знаю, что ты не убивала. Я хочу тебе верить, а это невозможно, если между нами остаются тайны. Я же тебе рассказал про себя и Германа. А ты молчала. И я вдруг решил, что не нужен тебе. Что ты приходишь, только чтобы узнать, как дела у твоего семейства.
— А сейчас? Сейчас веришь? Я сама пришла.
— Верю. — Никита кивнул.
— Это еще не все, Никита. Ты должен знать, как я отомстила соседке. Раз мы теперь ничего друг от друга не скрываем. Я ее ненавидела так, что по утрам просыпалась, сжимая кулаки, будто даже во сне пыталась задушить. Она была виновата. Не я же! Это из-за ее жалоб, ее вечного брюзжания, ее старушечьей нетерпимости Борис вошел в мою жизнь как палач. И я мечтала, чтобы она узнала, каково это — чувствовать себя грязной. Чтобы ее тоже охватил стыд, от которого не отмыться, который будто въедается в кожу и заставляет опускать глаза перед каждым встречным. Сначала были детские фантазии о мести. Хотела запустить в ее квартиру крыс, представляла, как они грызут ее засаленные тапочки, шуршат под кроватью, мешая спать. Потом воображала, как ее кусает бешеная собака, чтобы старуха так же, как я, дрожала от беспомощности, чувствуя чужую силу. Это было так глупо! Но я не сдавалась. Тогда очень много появилось разных экстрасенсов. Девчонки шептались о приворотах, порчах, о женщине, которая «умеет решать проблемы». Я попросила знакомую свести меня с ней. Сомневалась, конечно. Но отчаянно хотела верить. Колдунья оказалась обычной на вид теткой в выцветшем платке. Конечно, я не сказала, зачем мне нужно наказать соседку, но, похоже, она все поняла, потому что взглянула на меня так, будто увидела на мне мои синяки, слезы, весь этот ужас, который я пережила. Спросила только, чего я точно хочу, и предупредила, что назад проклятие не обратить. «Чего я точно хочу? Да чтобы мучилась она, гадина. Все равно от чего». Так и сказала. Заплатила, потом неделю с любопытством наблюдала, что у соседки происходит. А ничего не происходило. Она только перестала сидеть на лавочке с другими бабками. И все? Это и было наказанием? Ну, значит, я сглупила, поверив шарлатанке. А через две недели соседку увезли на скорой. Потом еще раз, еще… еще. Бабки у подъезда шептались, что соседке каждую ночь снятся кошмары, что она кричит во сне, что перестала пускать к себе даже врачей, забилась в свою квартирку, как зверь в нору. Вскоре ее поставили на учет в психоневрологическом диспансере. С тех пор два раза в год, когда начинаются обострения, она ложится на профилактику. Лекарства ей помогают. И я тоже. Бегаю в магазины, когда она дает мне список, препараты на свои деньги покупаю, если что-то дорогое, пенсия-то у нее небольшая, по инвалидности. Раз в месяц убираюсь в ее квартире. Она не беспомощная, сама все может делать. Но я должна, понимаешь? Сейчас она старенькая совсем. Меня не узнает. Сначала помнила, а потом забыла. Зовет своей внучкой. И благодарит за то, что не забываю бабушку.
Туся помолчала и встала, собираясь уходить.
— Держи, это тебе. — Она выложила на стол смартфон. — Это телефон Бориса. Я стащила его из номера, когда все пошли обедать.
Никита покрутил смартфон в руках.
— Дорогая вещь. А зачем ты его взяла?
— Там снимки,