Комсомольцы встали на защиту Коч-пальвана. Самый молодой из них сказал так:
— Нет, Пашы-ага, всем нам известно, что раньше Коч-пальван хорошим человеком был, и ведь из-за Ислам-бая он так опустился, из-за того, что к терьяку тот его приучил. Теперь его надо положить в больницу и вылечить.
Все комсомольцы проголосовали "за". Пашы был зол, как собака, но ничего поделать не мог. Молодцы были эти ребята, они боролись за жизнь человека!
Думаешь Коч-пальван обрадовался? Где там! Он рассердился и сказал сам себе: "Ишь, что удумали! Какие-то молокососы меня спасти надумали!" И ушел.
Ребята сдержали свое слово. На следующий день они разыскали Кочкули, пошли с ним в сельсовет, справили все бумаги, необходимые для его вступления в колхоз, а потом отвели в больницу. Кочкули упирался, но его все равно стали лечить. Ох, и тяжело ему было!
Какие ему муки пришлось перенести, знает лишь он один! Жить ему не хотелось, с души все воротило, он задыхался, высох весь. Переполошил он всех врачей! И тогда решили ему сделать переливание крови. Но где взять чистую, свежую кровь? Узнали об этом комсомольцы аула, четверо из них пришли в больницу и сдали свою кровь.
Прошло несколько недель, дела Коч-пальвана пошли на поправку. Кочкули день ото дня все больше удивлялся красоте окружающего мира! Он радовался всему: синему чистому небу, зелени деревьев за окном, даже воробьям, купавшимся в пыли. Порой, не в силах сдержать радость, рвавшуюся из его груди, он высовывался из окна и громко приветствовал своих земляков. Аульчане радовались от всей души, видя, как возвращается к жизни этот еще недавно совсем пропащий человек.
Кочкули говорил себе: "О, аллах! Каким же я был слепцом! Я не видел, какая у меня чудесная жена и милые смышленые ребятишки! Сколько же горя и им принес!"
* * *
Мой собеседник замолчал, поднялся в полный рост, расправил свои затекшие мускулы. Я не мог отвести глаз от его крупной и ладной фигуры. Он почувствовал мой пристальный взгляд и, усмехнувшись, пояснил:
— Эх, брат, когда Кочкули слыл пальваном, он был в два раза крепче, чем я! — Потом повернулся и сказал. — Вон, фургон едет… Собирайся, брат.
А мне хотелось еще о многом расспросить яшули.
— А скажите-ка, яшули, что все-таки стало потом с Коч-пальваном?
Мираб улыбался:
— Что стало? Работать он стал в колхозе, хорошо работать…
Сняв тельпек, поправил его завитки, и тут на солнце блеснул орден.
— Вах, яшули, у вас орден… А за что вам его дали?
— А дали его мне, брат, за хорошую работу, за то, что трудился не жалея себя. Вон спроси аульчан, они тебе скажут… Некоторые носят свои награды на груди, а я считаю, что этого мало, вот и ношу его на голове.
…Однако меня не покидала мысль о судьбе Коч-пальвана, и я опять настойчиво стал расспрашивать о том, где сейчас Коч-пальван…
— Где, спрашиваешь? Да вот он, перед тобой… Ведь Коч-пальван — это я. Ну, скажи мне, брат, кто так хорошо знает человека, если не он сам?
— Верно, верно… если Коч-пальван начнет о себе рассказывать, то дня не хватит, — смеясь, сказал подошедший к ним паренек, видать, из тех, кто раскорчевывал поле. — А я то думаю, куда наш яшули запропастился, нет и нет его. Дай, думаю, поищу. А он, оказывается, не запропастился, а заговорился… Поговорить он любит…
— Ах, вы шустрые… опять надо мной подшучиваете. Ну, ладно-ладно, смейтесь над стариком… Ваши дети тоже над вашими чудачествами смеяться будут… Ну, что, вот и фургон, — улыбнулся он. — Давай прощаться. Если будешь в наших краях, заглядывай к нам, в аул Йыртык. Ну, с миром…
Я взобрался на повозку, и мы поехали. Долго я глядел на удалявшуюся фигуру пальвана и думал об удивительной судьбе. И хотя мы все дальше и дальше отъезжали от него, мне казалось, что фигура стоящего на взгорке старика становилась мощнее и крепче.
Вот ведь как повернула нас новая жизнь! Совсем, казалось, некудышный человек снова вернулся к жизни благодаря помощи и вере в него людей.
Я ехал по дороге, а надо мной плыло голубое небо, в арыке плескалась вода, пахло свежей землей, готовой принять в себя семена нового урожая.
Перевод С. Степановой
Чарман-ага
Собрание проходило бурно, спорили до хрипоты. Но ничего дельного никто предложить не мог. А вопрос обсуждался важный: как быстрее поднять и сделать передовым хозяйство нашего колхоза, истощенное за годы войны.
В клубе стояла духота, хотя обе двери были открыты настежь. В первом углу, поближе к сцене, расположились женщины. Они обмахивались концами головных платков, и то и дело вытирали вспотевшее лицо, шею.
Сколько я себя помню, женщины всегда садились отдельно. Так было и на свадьбах, и на поминках. Так они усаживались и на собраниях. Может потому, что вокруг каждой непременно крутилось по нескольку ребятишек. В туркменских селах детей много. Маленьких они укачивали, уложив на вытянутые, натруженные за день ноги; расшалившимся не в меру давали подзатыльник и усаживали рядом, чтобы не мешали мужчинам.
Так было и на этот раз. Женщины не вступали в спор, хотя слушали внимательно. Это я понял по тому, что в углу не слышно было ни обычных женских смешков, ни шумной ребячьей возни.
Между тем выступавшие говорили уже без всякого объявления, прямо с места.
— Крупного рогатого скота у нас немало, а толку? Вот в чем вопрос!
— Это мы и без тебя знаем. Ты дело говори!
— Вот я и говорю…
— Э, садись! Дай другим сказать. Вот когда я со своей ротой, уже после войны стоял в одном украинском селе, так вот там были коровы!..
— Что же ты не прихватил парочку?
— И бычка заодно!
Вокруг засмеялись.
— Да, — задумчиво проговорил председатель колхоза.
— Коровы там действительно… По три раза в день доить можно. И каждый раз — по ведру!
Хотя председатель говорил негромко, слова его слышали все. Колхозники удивленно покачивали головами. В женском углу оживленно зашумели, кто-то зацокал языком.
— Да, таких бы коров в наш колхоз! Ребятишки были бы сыты.
Слова председателя колхоза будто подлили масла в огонь. Клуб загудел, каждому хотелось поделиться с соседом, каких коров он видел и насколько они лучше и