Мы подъехали к мосту, пересекающему Каракумский канал имени Ленина — Канал счастья, как у нас его нередко называют. Здесь я остановил машину. Пассажир мой вышел, облокотился о перила моста:
— Ты только полюбуйся на эту чудо-реку! Ведь в прежние времена, чтобы ее провести в песках, туркменам потребовались бы столетия!
Он поднял голову. Оглядел белеющие невдалеке аккуратные домики одного из совхозов, недавно созданных в зоне канала, просторные, с ровными бороздками хлопкового поля — и вдруг запел вполголоса:
Разрытым кладбищем, безмолвною пустыней —
Таким ты взору представал, Кесе-Аркач… [2]
Какая-то песня прежних времен. А может, он сам ее сочинил?
…Ковром из алых роз тебя устлали ныне
Твои сыны — питомцы счастья на века!
— О, яшули, да вы, оказывается, поэт! — улыбнулся я. И тотчас пожалел — ему, похоже, не понравилась моя усмешка: густые брови сдвинулись, лицо посуровело. Меня немного забавляло его волнение, но я держался невозмутимо.
— Мне, кажется, яшули, вы считаете пределом то, что здесь достигнуто сегодня?
В голосе моего спутника звучали нотки обиды:
— Нет, я совсем не думаю так. И прошлое я вспоминаю не просто ради того, чтобы снова прославить достигнутое. Скольких мучений, какого труда все это стоило — вот чего не следует забывать…
Помолчав, он жестом руки указал на юг, туда, где вдоль отрогов Копетдага черною змейкой пролегла железнодорожная колея:
— Видишь, там сейчас пустошь, безлюдье. Так вот, послушай: в самом ближайшем будущем эти места, да и весь Кесе-Аркач от края до края покроются густыми тенистыми садами, а в них — яблоки, груши, гранаты, урюк. Виноградники взбегут по склонам гор…
— А откуда у вас такая уверенность?
Вместо ответа он снова облокотился о перила моста, устремил неподвижный взгляд на поверхность воды, на легкие волны, которые нагоняя одна на другую, с разбегу ударялись о песчанные, с выбоинами, берега. Потом вздохнул с облегчением, расправил плечи, правою рукой разгладил бороду, и произнес раздельно:
— Так будет! И за все это — благодарность и вечная слава отважным!..
Я уже свыкся с довольно необычною, несколько выспренной манерой моего спутника высказывать свои мысли и, думается, правильно понял его ответ. Да, благодарность отважным! Тем, кому были неведомы усталость и уныние, кто ради счастья народа стойко переносил голод и жажду, а когда требовалось — отдавал и жизнь. Таких героев не счесть у моей Родины.
Когда тронулись в путь, мы с моим спутником обменялись еще несколькими фразами на эту тему. В то же время с неслабеющим интересом глядели по сторонам.
— А по сторонам — раздолье, красота неописуемая! Трудолюбивые дехкане-каахкинцы — мы уже въехали в пределы их района — насколько хватает глаз высеяли зерновыми степные просторы вдоль всего шоссе. Свежо и молодо зеленеют нивы озимого ячменя, чьи корни крепко впились в исконе засушливую почву. В отдалении лениво бредет по неровной степи стадо овец, оно то взбирается на возвышенность, то исчезает во впадине…
— Сейчас только еще зима кончается, вот и зелени немного, — словно угадав мои раздумья, подал голос пассажир. — А если б летом ехали мы с тобой в этих местах — ох-хо-хо, просто глаз не оторвать!
И в самом деле, весной и в первые летние месяцы этот уголок нашей земли необычайно красив. Под жгучими лучами солнца лед и снег на горах плавятся и шумными потоками низвергаются вниз, на равнину. Небо по весне что ни день разражается обильными дождями, они освежают воздух, умывают лицо степи. В бархатный халат укутывает ее на много дней пушистый мятлик. Бурно вздымаются повсюду травы с крепкими, уходящими в глубь почвы корнями. Пройдет еще немного времени, и поднимут головы маки и тюльпаны — украшенье весны, с цветками алыми, будто раскаленные уголья. Бугорками вздымая почву, покажутся на свет гелин-комелек — "невестины грибы", похожие на подушечки, обтянутые красно-фиолетовым шелком "дараи".
Мне казалось, мой спутник так же, как и я, представил себе подобную картину. Однако он внезапно проговорил:
— А я еще помню вот эту самую степь горькую, вытоптанную сапогами беляков и английских интервентов…
Впереди забрезжали дома и сады поселка Каахка.
— Слушай, — обернулся ко мне пассажир — в шестидесятом году здесь установили памятник одному из героев гражданской войны. Давай заедем! Долго не задержимся…
Мы подъехали… Вокруг скромного постамента с бюстом героя — цветы, множество букетов. Имя героя — золотом на мраморе "Александр Григорьевич Гинзбург". Об этом замечательном человеке и я, разумеется, немало слышал и читал, кое-что из прочитанного пересказал теперь моему спутнику. Он внимал молча, склонив голову, не отводя взгляда от памятника. Какой-то паренек прислушался к моим словам и наконец проговорил:
— А у нас в районе живет соратник товарища Гинзбурга. Даже однополчанин…
— Этот человек и сам совершил много подвигов, — затараторила стоявшая здесь же кареглазая девчушка в красном галстуке. — Нам про него говорил учитель истории.
— Вот как? — я обернулся к девочке. — Кто же он? И где живет?
— Его зовут Лаллык-хан. А живет он в Душаке. Знаете, — у нее разгорелись глазенки, — в Берлине есть постамент славы. На нем наш танк — "Т-34". И на броне этого танка написано имя Лаллык-хана! Учитель говорил: скоро у нас в школе будет с ним встреча…
Да, завидная судьба у человека, если имя его — на постаменте славы далеко за рубежом, если оно — на языке у старого и малого в родном краю!
Лаллык-хан, а точнее — Ханов, Лаллык… Это имя мне, конечно, тоже доводилось слышать. А что, если сейчас, по пути, встретиться с замечательным земляком? Может, и написать о нем удастся… Верно, более удобного случая и не представится. Со мной в машине — односельчанин Лаллык-хана, он и дорогу покажет.
— Яшули, простите, вы ведь из Душака? — Нерешительно начал я, когда машина тронулась с места. — Наверное, знаете Лаллык Ханова, о котором вот только что ребятишки сказали? Я хотел бы с ним познакомиться…
Мой спутник в ответ лишь хмыкнул непонятно. Я так и не понял, исполнит ли он мою просьбу. Переспросить не решился, однако встревожился. Глянул на него через плечо.
— Ты, братец, лучше на дорогу смотри! — тотчас с лукавинкой бросил мой спутник. — Вот ведь штука: говорят, люди пишущие — разговорчивые, а по тебе этого не скажешь. Посадил пассажира, так спроси, кто он, как зовут. А ты — нет… И свое имя не назвал. Как ты только пишешь —