Слова Ортеги жгли Палмера, как холод самого космоса.
– О чем ты говоришь? – резко спросил он.
Но он знал, он все понимал.
Ортега кивнул, как будто в ответ на мысли Палмера, а не на его слова. Он упрямо отводил глаза от вопрошавшего взгляда Палмера.
– Мы должны были знать, могут ли люди Конфедерации меняться, воспринимать новые идеи, признать то, кем мы стали, частью человечества, – медленно сказал Ортега. – Если человечество снова когда-нибудь объединится, должны найтись люди, которые будут стоять обособленно от Конфедерации и Солнечной системы, люди, которые не будут ни соларианами, ни зашедшими в тупик конфедератами. Такие люди, как ты, Джей. Мостик между нами и остальным человечеством. Органическая группа – это социальная единица будущего, но люди, которые глубоко пропитались ею, не смогут организовать органическую группу среди людей, которым эта концепция чужда. А человек, ставший неотъемлемой частью Конфедерации, не может понять, что Конфедерация должна измениться. Да… поэтому, Джей, ты и являешься мостом. Мостом между прошлым и будущим. Нравится тебе это или нет, это то, что мы с тобой сделали.
– Наверное, я должен вас ненавидеть, – сказал Палмер, – но я уже устал от ненависти. Я слишком хорошо вас понимаю. Сама Цитадель Солнца является экспериментом, не так ли? Экспериментом Макдэя. И если вам интересно мое мнение, Макдэй гораздо жестче обошелся с вами, чем вы со мной. Потому что он даже не знал, чего пытается достичь. Он заставил вас измениться, но не понимал, чем вы станете. Вы так же были морскими свинками, Рауль.
Ортега рассмеялся.
– Думаю, ты прав, – сказал он. – Возможно, все люди – это морские свинки так или иначе. Если не наши или макдэевские, то тогда эволюции. Добро пожаловать в клуб, брат мой свинка!
Он протянул руку.
Палмер принял рукопожатие.
Ортега еще раз наполнил стаканы.
– Выпьем за всех морских свинок, – сказал он, – прошлых, настоящих и будущих.
– Если оно есть, это будущее, – сказал Палмер, опорожняя свой стакан. Он взял бутылку и заново налил обоим.
– Еще один тост, – сказал он, подняв стакан, – за дом, где бы он ни был.
Ортега поставил стакан на стойку. Темная тень пробежала по его лицу.
– Я не хочу пить за это, – холодно сказал он.
– Что случилось? Ты возвращаешься домой, разве не так? Домой в Солнечную систему, домой на Землю. Я желаю…
– Не желай! – резко оборвал его Ортега. – Ничего не желай, когда не знаешь, чего на самом деле ты желаешь. Я желал бы не возвращаться домой. Я желал бы отправиться куда угодно, только не в Солнечную систему. Дом… Лучше быть совсем без дома, Джей. Дом, это просто место, которое ты рано или поздно должен покинуть.
– Ты беспокоишься о дуглаарском флоте? Но разве не вы заставили дуглаарцев решиться атаковать Солнечную систему? Линго сказал что-то о настоящем супероружии…
Ортега фыркнул.
– Да уж, оружие… – горько сказал он. – Только вот никакое оно не супер, Джей. Невозможно получить хоть что-то за просто так. Каждая победа имеет цену, и чем грандиознее победа, тем выше цена. А иногда нужно платить цену авансом и надеяться, что потом тебе эту победу все-таки доставят на блюдечке.
Он допил стакан и поднялся из-за стойки.
– Не хочу больше социализироваться, – сказал он. – Пойду посмотрю, как там обстоят дела на экранах.
И он оставил Палмера, недоуменно глядящего на пустые стаканы.
Что-то было совершенно не так, очень-очень странно, и эта странность выходила за пределы обычной странности солариан, к которой он более или менее привык.
Палмер полностью в этом уверился, когда дошел от своей кабины до кают-компании. С каждым днем корабль все ближе и ближе подходил к Солнечной системе. Однако вместо подъема духа и оживления по мере приближения к своей родной звезде странное зловеще-гнетущее чувство медленно, но верно нисходило на всех солариан.
Тень его виделась в сотне мелочей: приглушенные и пустые разговоры за приемами пищи, выбор музыки на музыкальной системе; солариане, казалось, раздражались в самые неподходящие моменты, как Ортега тогда, в кают-компании…
Что бы это ни было, они не могли или не хотели поделиться этим с Палмером. Между ними возникла стена, и каждая попытка пробиться через нее встречала мягкий отпор.
По каким-то своим причинам солариане еще что-то скрывали от него.
«Что ж, – думал он, входя в кают-компанию, – что бы это ни было, долго это продолжаться не может. Мы всего в дне от Солнечной системы».
Он осмотрелся. Свет был странно приглушенным. Макс и Линда сидели на диване друг напротив друга, бессловесно общаясь. Фрэн Шеннон равнодушно слонялась вдоль книжных полок. Робин стояла у музыкальной системы. Она кивнула ему, включила музыку и села в кресло для отдыха. Палмер сел рядом с ней.
Он хотел сказать что-то незначительное, но внезапно услышал музыку, которую она поставила. Эта музыка была чем-то таким, что он никогда раньше не слышал: бешеное перескакивание с темы на тему, с мелодии на мелодию, с одного стиля на другой. Казалось, что инструменты меняются через каждые несколько тактов, классические струны сменялись гитарой и банджо, вместо примитивных барабанов заступала вся ударная секция симфонического оркестра, флейта и барабан сменялись инструментами, о которых он никогда даже не слышал.
Настрой, тон и общее чувство этой музыки менялись каждые несколько секунд. Она была оркестровой, народной, электронной… Все виды музыки, которые когда-либо слышал Палмер, и гораздо больше того. Однако во всем этом чувствовалось некое единение, как будто эти разносторонние элементы были частью единого, всеобъемлющего целого.
– Что это такое? – спросил он Робин.
Казалось, что она полностью погрузилась в музыку, уставившись, не мигая, в пространство.
– Робин, – сказал он, – Робин, что это такое?
Она медленно повернулась к нему, как будто неспешно пробуждаясь от глубокого, всепоглощающего сна.
– Это сочинили не так давно. За пару месяцев до того, как мы покинули Солнечную систему. Это называется Песнь Земли.
Музыка продолжала звучать, и теперь Палмер начинал ее понимать. Композитор по своему разумению попытался вместить в свое творение всю музыку родной планеты человечества, музыку всех времен и народов, объединить ее в одну калейдоскопическую феерию, которая бы развернула все музыкальное наследие разносторонней, культурно богатой планеты.
И казалось, что он в этом преуспел.