Говардс улыбнулся, откинулся на спинку стула и ждал, ждал Сару Вестерфельд, ключ к Баррону. Человек не силен, когда он питает слабость к слабому человеку; он это хорошо знал. Цепочка подчинения: от Бенедикта Говардса – до Сары Вестерфельд, Джека Баррона, ста миллионов никчемных идиотов и сенаторов, конгрессменов, президента… И все звенья в цепи в порядке, кроме первого, самого простого: Сары Вестерфельд. Сара Вестерфельд… сучка на продажу. Ненавидит Фонд, значит? За передачу технологии гибернации всем и каждому?
– Да, – пробормотал Говардс. Верно, так и должно было быть. Фанатики за народную гибернацию хотят Федеральную программу сбережения тел после смерти, чтобы каждый отброс смог найти себе местечко в гибернаторе. Предложи фанатичке бесплатную спячку – и она мигом будет готова плясать под твою дудку. Цена на Сару Вестерфельд: Джек Баррон и Вечность. И первое – это его повод схватить второе!
– Баррон уже у меня в кармане, – бормотал себе под нос Говардс. – Сара Вестерфельд – вот она, цена Джека Баррона… о, счастливая Сара Вестерфельд!..
* * *
Любопытство, страх, восхищение и презрение мешались в ней; видение вырвалось из ее мозга вместо того, чтобы войти в него, сокрушающе-электрически-острое, когда Сара Вестерфельд вышла из машины, вставшей перед зловещей белизной главного Гибернатора в Гибернационном Комплексе Лонг-Айленда.
«Храм, – подумала она. – Нечто вроде ацтекско-египетского храма, где жрецы приносят жертвы ужасным богам и ищут союзов со змееголовыми идолами, чтобы отвадить самого главного, Безликого Бога. Они отваживают его, но страх заставляет их ему поклоняться. Безликий Бог Смерти подобен большому белому зданию без окон; а внутри – завернутые мумии, спящие в саркофагах из жидкого гелия и ожидающие возвращения к жизни».
Она вздрогнула, когда лысый мужчина молча, жестом священника, коснулся ее локтя. Вздрогнула – как будто могла почувствовать жидкий гелий, магию холодного нутра самого Фонда в этом прикосновении, тошнотворное касание гниющей гадины Бенедикта Говардса, ожидающего ее в этом белом, как кость, логове без окон… Зачем? Зачем она ему?
Она последовала за мужчиной, явившимся к ней домой со своим чересчур вежливым приглашением – за этаким Петером Лорре, лучащимся обаянием диктатора, вежливостью копов Лос-Анджелеса и Беркли, участливостью тайной полиции с автозаками, спецназом и камерами, оружием, армейскими сапогами и всем прочим таким добром, припрятанным за крокодильей улыбкой – через широченную, зеленую, почему-то кажущуюся пластиковой лужайку. «Здесь они меня не достанут, – думала она. – Все-таки есть еще права… есть еще акт о неприкосновенности личности…»
Сара вздрогнула. Тела, помещенные в морозильную камеру, не могли быть возвращены в общество даже при участии всех судов мира – только после того, как Фонд найдет способ размораживать их, это будет иметь хоть какой-то смысл…
Возьми себя в руки, девочка.
«Никто не собирается вас замораживать, мистер Говардс просто хотел бы немного с вами пообщаться», – проворковал скользкий посланник. Ага, конечно, небольшой разговор между муравьем и слоном. «Я боюсь, – призналась она самой себе, – не знаю чего, но, ох, я боюсь. Власть – вот какое имя он бы дал моему страху. Арена, где происходят поистине важные события. Рынок неподдельной силы, детка». Вот как наверняка сказал бы он, этот пронырливый ублюдок. Джек и Говардс – одного поля ягоды. Джек знал бы, что говорить, а чего не говорить, и придумал бы пятнадцать способов завязать эту скользкую ящерицу узлами, чтобы из нее вышла отменная сумочка.
Джек…
Они прошли через лужайку, по тропинке мимо огромного морозильника, и в пристройку поменьше, с окнами; их встретили холодные коридоры в голубых пастельных тонах с плюшевыми красными коврами, двери орехового дерева, запахи секретарш, кофе, стук по незримым клавишам, человеческие голоса. Офисное здание – ничего, что напоминало бы операционную. Никаких химических душков морозилок и крови, булькающей в колбах. Ни намека на ощущение, будто в коридорах слой за слоем лежат замороженные мертвые тела, ожидающие своего часа, овеянные кладбищенским холодом (холоднее, чем в любом склепе). Обычное офисное здание, контора с паршивым декором, безвкусица Бенедикта Говардса в техасском индустриальном стиле.
Но это напугало ее еще больше. Безликое здание, похожее на безликий морозильник без окон, безликий бог смерти Говардса, безликий вежливый посланник, безликость этого, будь проклят он и Джек с ним в придачу, реального мира, мира власти, где люди – лишь мутные образы друг для друга, пешки на шахматной доске; безликие игры жизни и смерти – все это оказалось еще хуже для ее восприятия.
Этому миру никогда не стать моим, подумала она. Он напоминал ей бред, рожденный передозировкой ЛСД, плод тяжелого похмелья, вуалью наброшенного на острую паранойю. Она чувствовала себя существом из чересчур мягкой плоти в этой обители ножей и прочих стальных фаллосов, выпирающих вперед, что поршни.
Джек… Джек, сукин ты сын, почему ты не здесь, не со мной? Джек дал бы тебе то, что ты заслуживаешь, Бенедикт Говардс! Горячая смелость поджечь мир, перчатка, брошенная в лицо копам Беркли, копам Лос-Анджелеса, копам Алабамы, я и мой мужчина – против всех. Его тело рядом с моим в постели – на одном локте я, на другом телефон, и из динамика о том, как мир исправляется к лучшему, вещает голос Люка Грина… и все наши друзья, наши соратники с горящими очами, вбирают этот голос надежды в своих постелях и занимаются любовью, а не грызней за жердочку повыше, и все в этот дивный миг кажется достижимым и возможным. Мужчина – это не только Власть, Бенедикт Говардс; это еще и Дух. Мягкая плоть может быть гораздо мощнее и строже всех твоих стальных обелисков…
О, Джек, где ты все это потерял, где ты сейчас, ты мне нужен сейчас, мой рыцарь в доспехах из мягкой плоти, руки вокруг моей талии, взгляд свысока на обезумевшую толпу, и только твой голос – как меч, наша любовь – как броня…
Она вздрогнула, когда лысый мужчина открыл дверь и провел ее через обезлюдевший предбанник. Полупустая чашка кофе все еще стояла на пустом столе секретаря, напоминая о Летучем Голландце – все куда-то встали и пошли, податливые пешки неведомой Власти, и никто не знает, вернутся ли они сюда еще хоть на секунду? И Сара вспомнила, как она одинока – совершенно одна, навек отделенная во времени и пространстве от своего рыцаря в ржавых доспехах, единственного и неповторимого. Все, что осталось от Джека, – это боль воспоминаний.
И Сара вспомнила