ЖУК ДЖЕК БАРРОН
* * *
ЖУК ДЖЕК БАРРОН
Красные буквы (намеренно грубые, имитирующие стиль уже традиционного граффити «Янки, вали домой» на стенах в Мексике, Кубе, Каире, Бангкоке, Париже) всплывают на простом темно-синем фоне. Грубый закадровый голос звучит поверх недовольных воплей:
– Все достало так, что жуки перед глазами пляшут?
Монтажная склейка – камера будто бежит поверх голов студентов, слушающих какого-то очередного агитатора Народной Америки, баптистского проповедника; поверх голов солдат в шеренге и плачущих матерей, поверх прирожденных неудачников, кучкующихся перед двухдолларовым игровым автоматом.
А грубый голос продолжает цинично-обнадеживающим тоном:
– Тогда прижучь Жука Джека Баррона!
Заголовок уступает место силуэту головы и плеч мужчины на жутком темном фоне – в этой темноте, на границе видимости, выплясывают психоделический танец загадочные помехи, вроде темных пятен на старой кинопленке. На мужчине желтая спортивная куртка без воротника поверх красной велюровой рубашки без галстука с открытым воротником. Он выглядит на… сорок? Тридцать? Двадцать пять? Ну уж точно ему больше двадцати одного года. Цвет его лица всегда где-то между светлым и сероватым, как у измученного поэта-романтика; его лицо вроде бы мягкое, а черты до карикатурности резкие – такими людей изображают на средневековых боевых гобеленах. Волосы песочного цвета стрижены на манер покойного Джона Фицджеральда Кеннеди – у макушки короткие, а на затылке уже длиннее, и вокруг ушей собираются этакими клочковатостями, наводящими на мысли о бакенбардах Ринго Старра. Хотя, если сложить два и два – стиль скорее боб-дилановский. Глаза – знающие, прямо-таки пышут веселой отстраненностью, а полные губы искривлены улыбочкой заговорщика – «я знаю, что ты знаешь, что я знаю». И все это – на аудиторию, чей охват составляет около ста миллионов человек.
Джек Баррон улыбается, кивает и уступает рекламе «Акапулько Голдс»: мексиканец едет на ослике по извилистой тропе у покрытой джунглями вулканической горы, за кадром звучит беззаботный, но авторитетный голос в стиле озвучки британских документальных фильмов:
– В горных районах Мексики был выведен очень вкусный сорт марихуаны, во времена контрабанды известный под названием «Акапулько Голдс».
Мексиканец срезает немного марихуаны серпом, кладет во вьюк ослу.
– Высоко ценившийся за свой вкус и превосходные качества, сорт «Акапулько Голдс» был доступен лишь избранным – из-за его редкости и…
Следующий кадр: пограничник обыскивает мексиканца, этакого вполне безобидного с виду Панчо Вилья.
– …трудности его импорта.
В кадр вплывает аэрофотоснимок огромного бескрайнего поля марихуаны, выращенной геометрически правильными рядами.
– Ныне ценнейший сорт мексиканских семян, благодаря американскому фермерскому опыту и идеальным экологическим условиям, дает марихуану, не имеющую себе равных по аромату, безвредности и расслабляющим свойствам. В продаже в тридцати семи штатах: (крупный план красно-золотой пачки «Акапулько Голдс»): «Aкапулько Голдс», отменные американские сигареты с марихуаной высочайшего качества. Не канцерогенно!
На экране снова появляется Джек Баррон, сидящий в кресле, похожем на старое учительское, а на столе – два обычных белых видеофона марки «Белл»; белое кресло и белые телефоны на совершенно черном фоне, украшенном муаровыми узорами, делают Джека Баррона похожим на древнего рыцаря, борющегося с танцующими порождениями тьмы.
– Что же тревожит вас сегодня вечером? – спрашивает Джек Баррон голосом, везде и всюду знакомым. Его знают и любят Гарлем, Алабама, Беркли, Норт-Сайд, Стрип-Сайд – и все пропахшие мочой тюремные камеры – и все те, кто кое-как подыхает на выданные правительством чеки социального обеспечения («гарантированная субсидия», «социальное обеспечение по безработице», «стипендия на уход за детьми»), – все те, кто не может такой уклад принять.
– Все, что способно вас прижучить, разжучивает и Джека Баррона. – Ведущий делает паузу, улыбается на манер василиска и смотрит прямо в душу – этот Ринго-Кеннеди-Дилан, мятежный Будда нового времени. – А мы все прекрасно знаем, что происходит, когда Жук Джек Баррон достаточно разжучен. Итак, я жду ваших оплаченных звонков. Код города – двести двенадцать, телефон – девять шесть девять шесть девять девять шесть девять (шесть месяцев борьбы с телефонной компанией за этот номер, легко запомнить), и мы получаем первый звонок… уже… сейчас!
Джек Баррон протягивает руку, нажимает кнопку на видеофоне – камера аппарата, само собой, обращена строго в сторону студийной.
Сто миллионов телевизионных экранов разделяются. В нижней левой четверти показано стандартное черно-белое изображение седовласого негра в белой рубашке и расплывчатый туманный серый фон; остальные три четверти экрана заполнены в естественных цветах Джеком Барроном.
– Это Жук Джек Баррон, и теперь ты – в эфире, друг. Он весь твой, покуда я не скажу «стоп». Сто миллионов наших соотечественников-американцев все как один ждут, чтобы услышать, кто ты, откуда звонишь и что тебя прижучило, друг. Тебе выпал прекрасный шанс прижучить и меня, а я прижучиваюсь от лица всей страны. Так что – приступай, друг, и будь предельно откровенен, – говорит Джек Баррон, коронуя речь широкой улыбкой, все такой же заговорщицкой.
– Меня зовут Руфус В. Джонсон, Джек, – говорит старый чернокожий мужчина, – и, как ты и все зрители можете видеть, я черный. От этой правды никуда не сбежать, Джек. Я черный. Я не «цветной», у меня не смуглый цвет лица, я не квартерон, не эскадрон, не мулат и не черный, мать его, квадрат. Я – ниг…
– Успокойся, – прервал Руфуса голос Джека Баррона, властный, как нож; но легкое движение плеч вкупе с легкой улыбкой показывают, кто на чьей стороне, и Руфус Джонсон улыбается в ответ – и, кажется, немного расслабляется.
– Да, – говорит он, – нам нельзя использовать это слово в эфире, чувак. Конечно, я – афроамериканец, цветной, американский черный, какие там еще есть названия? Но я-то знаю, как вы все нас называете… тебя исключаем, Джек. – Руфус В. Джонсон позволяет себе сухой смешок. – Ты хоть и белый, а все равно свет поглощаешь.
– Что же случилось, друг мой Джонсон? Надеюсь, ты позвонил мне не только для того, чтобы сравнить наши цвета.
– Но ведь именно в этом дело, не так ли, друг? – говорит Руфус В. Джонсон и больше не улыбается. – По крайней мере, для меня это истинно так. То же самое касается всех нас, афроамериканцев. Это касается всех чернокожих, даже здесь, в Миссисипи, якобы в краю черных. В это все и упирается… как ты сказал… в сравнение цветов. Мне бы страсть как хотелось, чтобы меня у тебя транслировали в цвете… чтобы потом я подходил к телевизору, шебуршал с настройками – и видел себя красным, зеленым или фиолетовым… каким-то более красочным, проще говоря.
– Когда же мы приступим прямо к делу, мистер Джонсон? – спрашивает