«Упокой всякия смертную плоть», – взмолился отец Билл.
Двое уставились на капеллана так, словно он погремел Их мисками с едой, и сразу встали. Их рты открылись, и оттуда вывалились пережеванные кусочки Психа.
Моряки вскинули руки и поковыляли вперед. Через несколько секунд кончики Их пальцев вцепились в бежевую толстовку отца Билла. Он отступил назад, неудачно приземлившись правой ногой, и свежая кровь потекла из порезов на бедре. Отец Билл скорчился от боли, и в этот момент один из матросов схватил его за толстовку, а другой попытался ухватить за ухо.
Он не мог пасть, как этот Псих, он был выше этого – был солдатом Иисуса! Отец Билл нырнул в сторону, совершив прыжок бейсболиста высшей лиги. Бедро хрустнуло, и боль пробрала до пяток. Но он был свободен – по крайней мере, на мгновение – и увидел всего в метре от себя место, которое казалось ему самым безопасным, – чулан. Отец Билл оттолкнулся ступнями, ухватился за дверной косяк ноющими пальцами и втащил себя внутрь.
Матросы тоже нырнули за ним. Их глаза побелели, вокруг ртов было красно, Они пускали слюни, желая причаститься его тела и крови. Отец Билл захлопнул дверь, и та отбила пальцы черного, уже протянутые внутрь. Замка, конечно, не было, но, чтобы сэкономить пространство в коридоре, дверь открывалась внутрь, и это было уже кое-что. Отец Билл прислонился спиной к коробке со сборниками церковных песнопений и уперся ногами в дверь, по которой матросы начали колотить кулаками.
Лейтенант-коммандер Уильям Коппенборг повидал немало войн, начиная с Персидского залива, Аравийского моря и Суэцкого канала и заканчивая военными операциями после 11 сентября и урагана «Катрина». И может, он и сидел в часовенках, да, но знал, как выглядит война. Моряки приходили на службу с перевязанными руками и головами, а другие умирали в муках, пока отец Билл совершал последние обряды. Он знал, что такое война, за грохотом и свистом ее всегда скрывались крики.
Он понял, что люди по ту сторону двери – это Война. Они, по сути, могли изменить сами принципы войны, как террористы-одиночки изменили подход к конфликту в Персидском заливе, порожденный шахматной тактикой времен Второй мировой войны. Та пришла на смену мясорубке Первой мировой, столкновениям «лоб в лоб», на которые, в свою очередь, повлияли обманные маневры времен Наполеона. Постоянное изменение было вечным спутником искусства смерти.
Ноги отца Билла задрожали, дверь приоткрылась. Он двинул ногами, захлопывая дверь, и ему, словно в качестве поддержки, явилось Послание к Ефесянам 6:11: «Облекитесь во всеоружие Божие, чтобы вам можно было стать против козней диавольских». Отец Билл читал этот стих встревоженным солдатам чаще других и никогда раньше не сомневался в его действенности. Капеллан знал, что Бог защищал его, но теперь этого могло оказаться недостаточно, ведь он сделал то, что основная боевая подготовка учила ни в коем случае не делать: загнал себя в угол, из которого не было выхода.
32. Управляемое крушение
На борту авианосца торопиться было допустимо, порой даже обязательно, но еще никогда Дженни не бежала так быстро. Она перепрыгивала через закругленные перегородки у основания водонепроницаемых дверей и хваталась за трубы, чтобы быстрее огибать углы. Мимоходом она отметила это как доказательство мастерства, но гордости не почувствовала. Дженни оставила отца Билла, который, хоть и лапал ее за колено, был хрупким, безоружным стариком, а она была опытным пилотом истребителя с пистолетом в руках. Но появился Псих, а он был молод и силен. А на летной палубе царила неестественная гробовая тишина. Там Дженни знала, что делать, и могла по-настоящему помочь.
Она не обманывала себя. Чувство вины, которое копилось всю ночь, не усмиренное спасительным сном, теперь раздулось, как нарыв. «Пролет» вынудил Дженни покинуть часовню, миновать вентиляторные и подняться по лестнице. Возможно, у нее появился шанс исправить ошибки, помочь людям, вместо того чтобы подвергать их риску.
Помещение, примыкающее к рубке вахтенных, было переполнено матросами; некоторые выбегали на палубу, другие отступали с ошеломленными лицами. Дженни потолкалась между ними, благо ее летный костюм смягчал давление, и вырвалась наружу. Дождь хлестал ее, как сеть, он поймал и запутал ее, и к тому времени, когда Дженни восстановила равновесие, она уже была мокрая насквозь. Вьющиеся волосы были всклокочены, напоминая летный шлем, который она оставила в часовне и который больше никогда не увидит.
Вот еще один признак того, как хорошо Дженни был знаком каждый сантиметр четырехсотметрового рабочего пространства: отбрасывая ногой нечто в сторону, она знала, что этого там быть не должно. Смотрела, как это «нечто» крутится и замирает.
Голова человека, отделенная от шеи, словно свиной окорок.
Дженни пошла дальше. Остановившись, она бы так и осталась стоять, поэтому смотрела не на голову – рот потихоньку наполнялся водой, – а на свою коричневую обувь, обувь, которую не заслуживала, как сама себя и убеждала. Дженни подняла глаза и увидела хаос, не предусмотренный даже в самых апокалиптических роликах с инструкциями. Это что, все из-за дождя? Воздух отравлен токсинами из России или Северной Кореи? Повсюду валялись куски изоляции кремового цвета, разбросанные в полном беспорядке. Такое могло случиться только по одной причине. Регулярный обход.
На несколько секунд Дженни убедила себя, что это правда, что она снова стала свидетельницей своего любимого ритуала по очистке от посторонних предметов. Обломки здесь, однако, были гораздо более значительными. Щелевая пломба одной из катапульт была вырвана, как кишки. Кабель для заправки лежал отсоединенным, словно аорта, отсеченная от желудочка. Стекла в фонарях базовой станции разлетелись цветными осколками – плохая новость для пилотов, совершающих посадку. Тележка с тремя ракетами AMRAAM стояла на открытом месте, ничем не защищенная. Какая безалаберность.
Но были и другие предметы. Отрубленная голова. Ботинок, из которого торчала половина мужской ноги. Пожарная каска, наполненная кровью, осколками черепа и мозгами. Палуба, как это часто бывает, была мокрой, но не только от воды, масла или реактивного топлива. Повсюду были лужи красной жидкости, и белоглазые моряки шлепали прямо по ним.
Палуба задрожала, когда раздалась корабельная тревога: «Человек за бортом». Дженни огляделась – мокрые волосы хлестнули по щекам – и увидела, как двое матросов взволнованно показывают на воду. Свистки раздались снова, еще шесть раз: «Человек за бортом». Обернувшись, Дженни увидела, как матрос швыряет фонарь вслед упавшему товарищу. Затем снова и снова, шесть свистков, шесть свистков: человек за бортом,