– Мы вроде не в мелодраме. Тут все просто. Ты мне не нужна.
– Нужна, Акоцелла. – Она взяла щипцы и щелкнула, направив их на него. – Ты просто еще этого не знаешь.
Луис с сомнением посмотрел на нее, возможно гадая, что она зажмет ему щипцами, прежде чем направиться дальше. Шарлин открыла шкаф и достала бланки свидетельства о смерти и отчета о вскрытии. На бланках был напечатан контур человеческой фигуры, на котором рисовались надрезы, родинки, татуировки, шрамы, ссадины и раны. Отразить это было так же важно, как и вскрыть пациента. Однажды она не обратила внимания на отсутствие кончиков пальцев у умершего. Он обморозил их, когда спасал друга из ледяного озера. Но семья пациента потом долго отказывалась верить, что Луис и Шарлин вскрыли их родного человека, жалобы дошли до Джея Ти, и все кончилось не очень хорошо.
Шарлин уверенно бросала на поднос ножи, стамеску, молоток, пилу для костей и ножницы для кишечника, заглушая отдаленный разговор парамедиков из больницы Архангела Михаила и собственные эмоции. Достала свой PM40 с наклейками, лучший в мире скальпель, и положила рядом со скальпелем Луиса. Разложила оставшиеся средства индивидуальной защиты: нейлоновые фартуки, пластиковые нарукавники, закрывающие руки от запястий до бицепсов, и пластиковые щитки, которые нужны, если что-то пойдет не так. Судя по всему, так и будет.
Она убрала свои густые светлые волосы под сеточку, и тут Луис вкатил их счастливую каталку в прозекторскую № 1. По характерному скрипу переднего левого колеса Шарлин смогла определить вес покойного – семьдесят пять, максимум восемьдесят килограммов. Она схватила сеточку Луиса и кинула ему. Он поймал ее.
– Никаких бахил, – сказал он.
– Ай-ай-ай. Устав.
– Если я поскользнусь и упаду в бахилах, буду плакать.
– Ничего себе, вот это да, – без эмоций произнесла Шарлин. – Если бы я знала, надела бы каблуки по такому случаю.
Она все равно натянула бахилы. Было приятно погрузиться в работу. В этот час здесь не было ни молодых врачей, проходящих ординатуру, ни студентов-медиков, перед которыми Луису и Шарлин пришлось бы вести себя профессионально. Простое и четкое выполнение обязанностей подействовало на Шарлин успокаивающе. Они откинули стопоры на колесиках каталки, четыре привычных металлических щелчка. Раз, два, три, подняли, переложили тело на стол для вскрытия. Зашуршал разворачиваемый рулон сверхпрочных голубых бумажных полотенец. Луис суетливо поправлял то одну, то другую эластичную лямку своего фартука, как бейсболист на поле. Ну и конечно же, белый пластиковый мешок с телом расстегивался долго и монотонно.
Джон Доу был голый. Его костюм, снятый с помощью ножниц в больнице Архангела Михаила, был упакован отдельно. Луис и Шарлин извлекли Джона Доу из сумки и переложили на стальной стол. Смерть наступила слишком недавно, чтобы от тела исходил запах. И хорошо. Плохо было то, что Шарлин чувствовала тепло тела через перчатки, она ненавидела вскрывать еще теплые трупы. И думала, что все ненавидят. Мертвая плоть должна быть холодной и похожей на глину, в отличие от живой.
Шарлин подняла руку над головой, и Pentax начал снимать под разными углами: спереди, справа, слева. Луис стоял рядом с ней, проверяя больничные браслеты Джона Доу. Теперь, когда началась серьезная работа, Шарлин могла думать о Луисе более отстраненно. Она никогда не встречала никого, похожего на него, это правда. Но разве это не ее вина? Не связано ли это с местами, в которые она попадала, и людьми, которые там обитали?
Шарлин не могла припомнить ни одного мужчину, кроме Луиса Акоцеллы, который не вгонял ее в краску хотя бы раз. Это началось еще в детском саду и последний раз случилось совсем недавно, во время утреннего похода за кофе. Шарлин была из тех подростков, которых считали «сложными». Она отшивала поклонников и орала отцам подруг, чтобы те не пялились на ее сиськи. Это были захватывающие времена. Они с подругами кричали в машинах с опущенными стеклами, возбужденные и напуганные одновременно. Их будоражила собственная уязвимость. Каждое мгновение – словно вниз с крутого холма рванули. Это была игра на опережение с наглыми самцами.
А вот влюбленность в начальника заставляла Шарлин чувствовать себя глупым ребенком. В то же время пренебрежение общественными устоями вернуло ей ощущение бурной молодости, когда каждый неправильный поступок давал понять: жизнь бьет ключом. Мало кто отвергал ее ухаживания тогда, мало кто отвергал их и сейчас, даже будучи женатым. С Луисом было иначе. Даже мысль о том, что ее могут отвергнуть, причиняла боль. И тело на столе отлично от этой мысли отвлекало.
Джона Доу пришлось перевернуть на живот, чтобы сфотографировать его спину. Луис помогал, и Шарлин видела, как бережно и аккуратно он держит мужчину за плечо и бедро. Шарлин углядела в этом нечто отеческое, хоть и знала, что снова поддается эмоциям. Нежность – это просто врачебная осторожность: никогда не знаешь, чего ожидать от спины покойника. Зияющие колотые раны, гноящиеся пролежни – она все это видела. Но спина Джона Доу была по-детски безупречна.
Стол для вскрытия также служил весами. Как она и предполагала, неизвестный весил семьдесят девять килограммов. Шарлин перешла на автопилот. Произвела измерения. Сделала рентгеновские снимки. Нарисовала дефекты на бланке отчета о вскрытии. Это было похоже на привычные работы ее юности. Барменша, уборщица загородного клуба, оператор выдувной машины на заводе. На этих работах она чувствовала себя мертвой, как этот Джон Доу. Она вспомнила, как однажды особо муторной ночью – Шарлин могла бы поклясться – все на заводе словно превратились в трупы, лежащие рядом с жужжащими машинами. Гротескная живая картина.
В морге у нее никогда не возникало такого ощущения. Процедуры были рутинными, но жизненно важными; Луис осознавал, как серьезна его работа. Именно этого хотела Шарлин, объявив шокированной матери, что она, девушка, которую мама называла «бомба из Бронкса», возвращается в медицинский колледж. Мэй Рутковски одарила ее жалостливым взглядом: она не верила, что у Шарлин хватит мозгов и целеустремленности. И Шарлин только тогда поняла, насколько уверена в своем решении. Должно быть, ее чувства к Луису возникли оттого, что ей важна эта работа. Это казалось вполне логичным, и она предпочитала так и думать.
Только одна часть работы беспокоила Шарлин. Она не говорила об этом, потому что сказать означало риск полномасштабного невроза. Шарлин знала, что отчасти именно поэтому зависит от присутствия Луиса.
Шарлин Рутковски, профессиональный динер с губной помадой и татуировками, хозяйка своей судьбы, все еще боялась оставаться наедине с мертвым телом.
Она делала все, что могла, чтобы избежать этого. Мелочи, которые другие люди никогда бы не заметили. Строго соблюдала рабочие часы, чтобы