– Я не собираюсь тебя душить!
– А ты и не будешь. Сделаешь дыру, чтобы я мог дышать. Но когда я вернусь, ты мешки на меня уже не сможешь надеть. А я не хочу, чтобы ты это видела. Эту муть. Не хочу, чтобы ты запомнила меня таким.
– Ты никогда не будешь таким, как Они, никогда.
– Знаешь, я тут подумал. Мои мысли путаются… Упыри – это же не несовершенные люди. Они совершенные люди, понимаешь, о чем я говорю? Все, что делали люди, – убивали врагов, как те, что окружили нашу машину, ну, в поисках латиноамериканцев. Упыри ведь такие же. Но Им плевать на цвет кожи, Они берут всех. Наконец-то равенство. Не так уж плохо, правда?
Когда Шарлин спустилась, она будто увидела себя со стороны. Отстранение от шока – еще одна вещь, о которой она читала во время учебы. Также присутствовал и элемент театральности. Проводишь всю жизнь, наблюдая, слушая и читая истории, в которых освещаются основные ритуалы. Сцена похода к алтарю, сцена в родильном зале, сцена плача на похоронах. А это была сцена у смертного одра, и Шарлин почувствовала, что расправляет плечи и придает лицу нужное выражение печальной стойкости. Вот и пришло ее время выйти на сцену.
Шарлин запустила генератор. Топлива оставалось удручающе мало, но что теперь не удручало? Она взяла из кухни сверхпрочные черные мешки для мусора, но вместо того, чтобы подняться на второй этаж, спустилась в подвал. Несколько дней назад (или несколько десятилетий назад, в зависимости от того, как она это оценивала), копаясь в праздничных украшениях, Шарлин наткнулась на коробки, на которых выцветшей ручкой была помечена дата: тогда Луису было чуть за двадцать. Знакомство с юным Луисом могло бы позволить ему жить вечно, и Шарлин разорвала клейкую ленту, но обнаружила внутри не фотографии и вещицы, о которых мечтала, а книги.
Заплесневелые тома знакомили с мальчиком, чья пытливость ума взяла верх над десятичасовым рабочим днем. Сложнейшая латиноамериканская литература, древнеанглийская поэзия, европейская кинокритика, немецкая философия. На каждой обложке была подпись владельца, вычурная и размашистая, свойственная людям до тридцати, полагающим, что когда-нибудь их автографы будут ценны: Луис Хорхе Акоцелла.
Шарлин собрала стопку самых зачитанных книг, положила сверху мешки для мусора и отнесла все это наверх, в спальню, где обнаружила Луиса без сознания. Она сразу же принялась раскладывать мешки. Когда Луис очнулся, она как раз вырезала отверстие для рта.
– У тебя пять пуль, – сказал он, – больше четырех не используй. Будет громко. И это Их привлечет. Стреляй через подушку. Это может приглушить шум. Не знаю.
Его глаза были закрыты, веки казались жирно-черными на фоне одутловатого лица. Шарлин наклонилась к Луису как можно небрежнее, не желая, чтобы этот поцелуй на прощание чем-то отличался от других, которые она дарила ему. Его губы были ледяными. Кожа вокруг них горела огнем. Шарлин отодвинулась, слизнула горячий пот Луиса со своих губ и в последний раз взглянула на его красивое, доброе лицо, прежде чем позволить ему скрыться под черными мешками.
Она примотала мешки скотчем к его пижамной рубашке. Смотрела, как пластик вокруг отверстия для рта втягивается и выдувается от его слабого дыхания.
– Хочешь музыку? – спросила она.
Луис кивнул, мешок зашуршал. Шарлин подошла к DVD-плееру и включила «Тихого человека». Как только зазвучала весело-грустная партитура Виктора Янга, она присела на край кровати, касаясь коленом мужчины, связанного и с мешком на голове, ожидающего казни. Так и было, но, в отличие от большинства палачей, Шарлин любила свою жертву так, что не могла выразить словами. К ногам Луиса она положила четыре книги и один револьвер.
– Я собираюсь почитать тебе, – сказала Шарлин, – что-нибудь из того, что ты читал, когда был маленьким. Ты не против?
Голова кивнула. Отверстие в мусорном мешке втянулось внутрь, а затем выдулось обратно. Шарлин выбрала толстый том стихов и начала листать указатель. Не дойдя до Б, она с удивлением увидела стихотворение, посвященное их общей профессии – вскрытию трупов.
Это стихотворение – «Аутопсия в форме элегии» – было опубликовано в 1972 году кардиологом по имени Джон Стоун. Шарлин прочла его про себя и поняла, что в нем говорится о «Большой Джи» или о чем-то похожем. Вслух она читала тихо, потому что ее возлюбленный, пациент, любимый человек отдалялся, теряя связь с реальностью.
В твоей груди
И в сердце твоем
Сосуд был один.
И пульс был в нем.
Искусство там жило,
И там любовь билась,
И был там тромб,
Неповоротлив и мал,
И появился там шрам,
Который не знал,
Что в остальном ты
Был совершенен почти.
Шарлин знала и эту часть сцены: она закрыла лицо руками и зарыдала.
– Динер мой, – раздался скрипучий голос Луиса, пластик зашуршал.
Шарлин кивнула, надеясь, что он это почувствует.
– Ты это знаешь, – сказал он, – и постарайся запомнить. Детство – это не мгновение. Старость – это не мгновение. Может быть, и смерть тоже. Это процесс. Некоторые кластеры костной ткани продолжают развиваться. Некоторые скопления клеток тоже. Прямо как созвездия на небе. Я несу чепуху. Я хочу домой. Отходы обмена веществ. Ферментативный распад. Саркофагиды. Мясные мухи. Гниение. Почва. Новая жизнь. Я хочу домой, Шарлин. Я хочу домой.
Она не поняла, что Луис имеет в виду. Домом могла быть Мексика. Домом могла быть Роза. Шарлин перелистывала страницы книги и продолжала читать, путаясь в предложениях, пропуская целые строфы, хотя это не имело значения. Все, на чем она могла сосредоточиться, – это на том, как раздувается и опадает мусорный мешок, как поднимается и опускается грудь Луиса и как всего двенадцать дней назад она держала в руках сердце Джона Доу и задавалась вопросом, бережет ли кто-нибудь в мире – или что-нибудь – ее собственное. Если то, о чем бредил Луис, было правдой, то руки, которые обнимали Шарлин, принадлежали не Существу, а Существам, готовым наполнить ее новой жизнью, когда она созреет. Это было грустнее всего: упыри как средство исправления, миллионы грибовидных облаков пришли, чтобы исправить все, что пошло не так.
– Ты вернешься домой, – пообещала она.
– Я хочу…
– Я сказала, ты вернешься домой.
– Я хочу…
– Перестань хотеть, Акоцелла. Ты отправишься домой, даже если мне придется тащить тебя туда.
Последовала долгая-предолгая пауза, во время которой Луис Акоцелла, возможно, и умер, но Шарлин никогда не