– Алло, – сказал Луис, – а Маноло дома? О, это и есть Маноло? Ману, старина, это брат твой. Как дела в Сосновом штате? Наводнен мертвецами? Ой, и не говори. Что ж, спасибо, что спросил, но, боюсь, новости не самые хорошие. Я слег с «Большой Джи». В больницу? Мне не нужна больница. Немного маминого посоле поможет, правда же?
Луис улыбнулся Шарлин. Она не ответила. Догадалась, что его тело только что свело судорогой боли. Пот градом катился по его лицу, а от света телефона Луис казался еще бледнее. Шарлин также видела его решимость. После уже нескольких липовых телефонных звонков прекратить этот раньше времени означало бы раскрыть всю нелепость происходящего. Луис с усилием растянул губы в кривой усмешке. Сенсорный экран экрана подсвечивал его зубы, которые уже начали темнеть.
– Утекло много воды, Ману. Согласен, надо бы встретиться. Я бы предложил тебе прокатиться по стране до меня, но слышал, что шоссе какое-то время будет напрочь забито. Я? О, я не в том состоянии, чтобы путешествовать. Боюсь, что «Большая Джи» довольно сильно развилась. Старые ноги мои больше не бегают. Мне даже трудно бодрствовать дольше, чем…
Его голос сорвался. Шарлин затаила дыхание. Луис охнул – то ли от волнения, то ли от боли, – и его красно-желтые глаза наполнились слезами. Он поднес дрожащую руку ко лбу, пряча перекошенное лицо.
– Ты ведь помнишь, Ману? Как мы раньше смотрели подпольные фильмы ужасов, которые доставал старший брат Рафи, и я потом не спал всю ночь, боясь, что если засну, то монстр доберется до меня. Вот и сейчас так, брат. Каждый раз, засыпая, я думаю… Неужели это в последний раз? Неужели я в последний раз думаю о маме, папе, тебе и… и мне страшно, Ману. – Луис засмеялся. – Когда-то я забирался к тебе в постель, помнишь? Ты говорил: «Здесь нет никаких монстров, малой, иди отсюда, чтобы я мог поспать». И тогда я успокаивался. Хочу сейчас так же. Все, чего я хочу. Прогони монстров, Ману. Ты единственный, кто когда-либо мог это сделать.
Луис громко всхлипнул, и Шарлин увидела, как свет его телефона погас: батарейка разрядилась – возможно, уже навсегда, – оставив после себя черный экран, который, как скажет любая женщина, можно использовать как зеркало, когда красишься. На этом черном экране Луис увидел последнюю новость, которую передал его телефон. Собственное лицо, почти что мертвое. Он снова всхлипнул, но Шарлин ничего не могла поделать. Луис заснул, а через некоторое время она спустилась и легла спать на диване: вдруг он умрет ночью, повернется и укусит ее?
Теперь она уже знала, что все кончено.
Почти каждую ночь хватало пары скрипов пружин кровати или протяжных стонов, и Шарлин сразу же просыпалась. Сегодня ночью она спала спокойно, и утром, когда проснулась, никаких звуков не было. Она некоторое время размышляла, осознавая происходящее. 4 ноября. Настал день, который Шарлин никогда не забудет. Она провела утреннюю проверку заколоченных дверей и окон, поставила вариться кофе, взяла револьвер и направилась наверх.
Луис был жив. Но снова изменился. Его тело утонуло в кровати, как в могильной земле. Он стал белым как мел. И что самое зловещее, Луис застыл. Шарлин читала об этом, когда училась: наступает момент, когда боль пациента становится всепоглощающей.
Когда Шарлин села на кровать рядом с ним, двигались только его глаза. Луис смотрел на нее.
– Шар-лин, – прохрипел он, – покажи мне револьвер.
Она должна была быть опустошена, но и об этом тоже читала: как себя чувствуют измученные близкие ближе к концу, какую благодарность испытывают вперемешку со стыдом. Она подняла ствол, чтобы Луис мог его увидеть. Луис моргнул: не было сил на кивок.
– Когда покончишь со мной, – сказал он, – прибереги одну пулю для себя. На всякий случай.
– Мне надо… То есть если придется… целиться… в сердце или…
– Динер мой. Ты же это знаешь.
Шарлин рассмеялась.
– Да. Полагаю, знаю.
– Расскажи мне, – вздохнул Луис. – Как в старые добрые времена.
Шарлин шмыгнула носом; ее глаза, все еще припухшие после сна, опухли еще больше.
– Если целиться в грудь, – сказала она, – пуля может отскочить от ребра.
– И?
– Это может закончиться пневмотораксом. Гемотораксом. Квадриплегией.
– И что же тогда делать?
– В голову, – мягко сказала Шарлин. – Не в висок: так можно не задеть мозг, повредить глазные яблоки и просто ослепить. И не через подбородок тоже. Рука может дернуться, и в итоге можно просто отстрелить себе лицо. Нужно засунуть ствол себе в рот и прицелиться ниже – туда, где череп соединяется с позвоночником.
– Но не в случае с упырями, верно?
– О, черт, точно. Верно. Ну да, тогда в череп. Прямо в середину головы. Прямо в мозг. О, Луис. О, черт. Вот дерьмо. Я не хочу.
– Возможно, тебе и не придется. Надеюсь, не придется.
– Я имею в виду все вокруг. Тебя, нас. У нас было так мало времени. Я старалась все ускорить, но старалась недостаточно, да?
– Это было очень классно. Теперь подойди к туалетному столику. Возьми скотч. И перевяжи мне лодыжки и запястья.
– Нет, Акоцелла, нет.
– У тебя не останется пули, если ты их все потратишь на меня.
Он был прав. Конечно, он был прав. Даже во время перерождения Джона Доу Луис Акоцелла был безупречным профессионалом, загрузив свою запись в ССДС, когда любой другой бы ее скрыл. Он заслуживал, чтобы выбрали судебно-медицинским экспертом его, а не Джея Ти. Заслуживал многое из того, чего так и не получил. Не дав себе слишком крепко задуматься об этом, Шарлин схватила скотч и стянула простыню с Луиса. Она не видела его тело уже несколько дней. Это был практически скелет, пижама прилипла к ногам и рукам.
«Это уже не он», – твердила Шарлин себе, сматывая ему скотчем лодыжки и запястья.
– Хорошо, – сказал Луис. – А теперь послушай. Я не хочу беспорядка.
– Ты и так уже в беспорядке, глупенький.
Его губы слегка дернулись вверх.
– Спустись. Возьми пару мешков для мусора. Вложи их друг в друга, чтобы было плотнее. А потом я хочу, чтобы ты…
– Нет, Акоцелла. Господи…
– …надела их мне