Достав из ящика стола ножницы, Гофман срезала с фотографий лишнее и с помощью скотча наконец свела вместе двух подруг. То, что получилось, убрала в поясную сумку.
– Я готова, – сказала Гофман. Она лгала, но ложь всегда давалась ей легко.
Зомби в соседнем квартале был старым и медлительным. Ленни Харт указал битой на двух других, появившихся из тени. Сет Левенштейн взялся за ручку «Джульетты». Снуп подняла брови, глядя на Гофман.
Та сделала глубокий вдох, впитывая как можно больше кислорода из уличного воздуха. У нее защипало легкие, перед глазами все поплыло. Должно быть, именно так ощущается катание на американских горках. Гофман пожалела, что никогда не каталась на них в беззаботные времена, когда мозг еще можно было обмануть ложной опасностью. Кивнула.
Они направились по проселочной дороге между одним и другими зомби. Сперва Гофман шагала нетвердо – не только потому, что дорогу размыло из-за прорыва водопровода, но еще и потому, что Ленни Харт смастерил ей пластины от крыс и привинтил к подошвам. Чтобы ходить, надо было держать баланс одной ногой и делать более длинные шаги, но ей нравилась эта сосредоточенность. Она не хотела спотыкаться и поднимать шум. Последние десять лет люди доверяли Гофман, но такое доверие оказали впервые. Она тоже должна им доверять. А значит, с ними надо разговаривать так же, как со звонившими.
– Только крысы, собаки и шимпанзе? – спросила она.
– Мы слышали о дельфинах, но доказательств, само собой, не видели, – сказала Снуп. – Теперь курицы. Увидите куриц – дайте нам знать, их на удивление трудно пристрелить. Вот чего не хватало – это куриц-зомби, серьезно.
Но Снуп улыбалась, и Гофман снова опустила взгляд. Во-первых, чтобы проконтролировать шаг, а во-вторых, что более важно, – чтобы унять колотящееся сердце.
– Дам вам совет, – сказала Снуп. – Если наступите в грязь, не останавливайтесь, иначе пластины утонут. Вашингтон слишком грязный. Говорят, насосы здесь вышли из строя в первый же месяц. Вода затопила все, что могла. Сейчас мы находимся на возвышенности, но позже вы увидите, что вдоль всей кольцевой дороги стоят плотины, как у бобров. Вы, наверное, знаете, что Вашингтон построили на болоте? Что ж, болото вернулось.
Ленни Харт тихо свистнул. Снуп подняла голову, и Гофман посмотрела туда же. В квартале от них было еще трое зомби. Ленни ткнул битой в сторону нужного перекрестка – на этот раз более энергично, – и все ускорили шаг.
– Наверное, я схожу с ума, – сказала Снуп, – но они, похоже, становятся все медленнее.
Они свернули на север. Гофман смотрела, как за ними следует троица зомби. Они и правда казались медлительными. Но было в словах Снуп кое-что, что взволновало ее, а раскрылось только через пятнадцать минут, неспешно и красиво, как рассветное солнце, поднимающееся над горизонтом. Ее интонация.
Снуп не называла зомби «Они», с большой буквы. Она называла их «они».
Едва уловимое различие, которое могло бы изменить мир.
Гофман, к недоумению ее родителей, никогда раньше не плакала и никогда уже не будет плакать. Этот момент навсегда отложился в ее памяти как самый трогательный.
– Этта, – обратилась к ней Снуп, – все хорошо. Все у вас хорошо.
«Все у вас хорошо». Будь Гофман суеверной, решила бы, что это добрый знак. Она не подняла глаза на свою спасительницу. Хотела обрести под ногами твердую почву, пока Второе Средневековье не канет в лету окончательно и она не сможет уверенно идти по новому пути. Услышав, что Снуп терпеливо молчит, Гофман поняла, что можно задать еще несколько вопросов. Но хотела получить ответ только на один.
– Имя, которое вы мне назвали… это ваше настоящее имя?
– Конечно, – рассмеялась Снуп. – А ваше?
– Этта Гофман, – сказала Гофман, примеряя имя, как платье, и проверяя, сидит ли оно по-прежнему.
– Приятно снова с вами познакомиться, – сказала Снуп. – Я Шарлин Рутковски.
«Живые мертвецы»: этот оксюморон вызывал множество вопросов, и самый большой был «кто есть кто?». Когда жизнь и смерть страшат одинаково и едва можно отличить живых от мертвых, стоит ли бояться перейти границу? Возможно, Гофман поставит перед собой новую цель – понять разницу. Возможно, там, куда они направляются – в местечке, которое Шарлин Рутковски называла «Мутной Заводью», – все смогут сосуществовать. И фотография Энни Теллер и Тауны Мэйдью, распечатанная на принтере, окажется пророческой. Попробовать стоило. Прошли ночь, рассвет и день мертвецов – как бы кто это ни называл, – и, может быть, там, куда они (не Они) идут, все вместе будут писать дневники, питать надежды и вырабатывать новые принципы и правила выживания.
Акт третий
Смерть смерти
Протяженность: один день
Бейся так, словно ты уже мертв
1. Скоро тебя не станет
Самые быстрые уже не так проворны.
И причина тебе известна. Хоть и с отсчетом времени у тебя явные проблемы, ты уверен: уже довольно долгий срок у самых проворных жизнь не сахар. Это все из-за тебя. Из-за тебя одного. Ты повлиял на все и вся. Ты хотел заполучить то, что есть у проворных. Соль, кровь, мясо. Они это понимали – вот и упражнялись в шустрости. Быстро жуя. Быстро бегая. Совершая проворные жесты руками. Очень быстро орудуя штуковинами, что были у них в руках. Но это все в прошлом. Шустрые и проворные сделались квелыми и медлительными. И не только потому, что им хана. Тебе хана тоже.
Уже довольно долгий срок (хоть и с отсчетом времени у тебя явные проблемы) ты вовсе не знал одиночества. А теперь вот – знаешь. Одиночество – это неспособность охотиться, во-первых. Во-вторых – неспособность находиться среди быстродвижущихся. Ты чувствуешь это постоянно.
Ноги плохо слушаются. Жесты рук не согласуются с желаниями. Ты отсиживаешь себе зад, не сдвигаясь с места ни днем ни ночью. Раньше ты вообще не сидел – ходил себе, ходил. Теперь ходить трудно. Идешь – и песок сыпется. В прямом смысле: отваливается от тебя то один кусок, то другой, прямо на ходу. Если упал – трудно подняться. А кое-кто так и не встает. Ты видишь, как другие «ты» устилают землю. У них на лодыжках – кандалы, соединенные оборванной цепью. Это – пережиток давешних времен, хотя ты и не можешь вспомнить, что это за времена и каково было жить в них.
У тебя