Гофман проследила за их взглядами и поняла, что смотрят на нее. Она вспомнила вдруг, что одежда у нее не в лучшем состоянии: на спортивных штанах с полсотни дыр, оттуда торчат нитки, похожие на реснички, самые критические прорехи скреплены скобами. Скобами? Она сумасшедшая? Сквозь дыру в промежности виднелось нижнее белье. Лучший из ее свитеров был на четверть съеден мышами и заклеен скотчем. На рубашке под ним были пятна от еды, накопившиеся за десять лет.
Мужчины перевели взгляд на ее лицо, и Гофман попыталась вспомнить, когда последний раз смотрелась в зеркало. Примерно полтора года назад она гаечным ключом вырвала третий зуб. Единственное, чего не было в РДДУ, – это зубной пасты. Зубы жутко посерели, пожелтели, побурели. Да и лицо стало ужасным. Потрескалось от сухого воздуха, покрылось плесенью и пылью, даже пятнами грибка. Гофман была очень бледной: здание строили на века, и окна тут не открывались. Волосы как будто вытащили из слива – липкие, спутанные, сальные лохмы.
На столе Энни Теллер валялись остатки вчерашнего ужина. Неужели чашка с дохлыми жуками так их шокировала? На Седьмом году богатая белком пища закончилась, и, руководствуясь книгой по выживанию в походах, где описывалась энтомофагия, Гофман начала питаться насекомыми. Рядом с чашкой – тарелка: гранола с мотыльками, муравьями, сверчками и комнатными мухами.
Она сама стала насекомым, а по шкале эмпатии ни одно существо не оценивалось ниже. Она почувствовала то, чего не испытывала уже целую вечность. Стыд. До 23 октября Этта Гофман отвергала многие атрибуты цивилизации, но теперь зашла слишком далеко. Ей потребовалось увидеть трех человек воочию, а не в историях, чтобы это понять.
Библиотекарь. Гофман поняла, что без работы на стенку полезет. Ее посещали суицидальные мысли, но ей, худшему собеседнику в мире, предложили работу, на которую Гофман не могла и надеяться. Должность библиотекаря. Даже имея лишь самое смутное представление об этом, она готова была принять предложение, покинуть это место, научиться вести себя иначе. Возможно, это будет самым трудным ее решением, но зато превратит ее из насекомого обратно в человека.
Слово выпорхнуло мотыльком, прежде чем Гофман поняла, что говорит:
– Да. Да. Да.
И покивала на случай, если ответ прозвучал неубедительно. Снуп положила руку ей на плечо, и Гофман уставилась в пол. Она не переносила чужих прикосновений, и теперь, после стольких лет, наверное, даже в толчее общественного транспорта ощутила бы угрозу нападения. Она отпрянула. Снуп вздрогнула. Гофман вновь охватил стыд, разросшийся до чудовищных размеров. Она почти услышала, как мерзко хлюпнул ее убогий, грязный, потный свитер.
– Мы приведем вас в порядок, – словно извиняясь, прошептала Снуп. – Возьмем немного воды, но не беспокойтесь. Там, куда мы направляемся, воды очень много.
На 4187-й день, в 5:18, Этта Гофман вышла из здания РДДУ. Вышла второй, сразу после Снуп, которая держала нож и стальную трубу. Гофман придержала дверь Ленни Харту и Сету Левенштейну. Они начали грузить архив на две тачки с резиновыми колесами, а затем во что-то вроде детского фургона, только в два раза больше, с огромными шинами, стальным капотом и с написанным на борту именем – Джульетта. Пока грузили, морщились, будто так получится тише.
Гофман тоже сморщилась, потом замерла, на секунду забыв, как дышать. Она уже больше четырех тысяч дней не дышала свежим воздухом, только через маслянистые воздухозаборники, ржавые шахты, пыльную вентиляцию. Возвращение в мир – перерождение – далось тяжело. Яркие цвета резали расширенные от ужаса глаза, от горечи листьев першило в горле, сладость цветов щекотала язык. От испарений горячего бетона заболели носовые пазухи, принесенная ветром грязь, словно пчелы, оседала на коже. Мир был шумным. Жужжание, мурлыканье, щелчки и звон послужили фанфарами для первого выхода Гофман в невообразимые просторы.
Снуп уже приучилась держаться на расстоянии. Подняла руки с оружием.
– Видите вот это? Я о вас позабочусь.
Никто никогда не говорил Этте Гофман ничего подобного, и раньше она думала, что ей все равно. Оказалось, нет. Эти слова, подкрепленные видом мощной, хорошо защищенной Снуп, проникли в кровь Гофман и придали ей сил, которых она так долго не находила. Она подставила щеки хлещущему ветру, открыла глаза, которые защипало от яркого солнца. Дальше по кварталу, между двумя зданиями, о существовании которых она забыла, сквозь заросли продирался зомби. Но Гофман не боялась. Рядом была Снуп. Ленни Харт и Сет Левенштейн тоже были наготове. В мире оказалось столько возможностей, что она отказывалась верить, что конец один. Концов должно быть бесконечно много. Хм, понесло ее в лирику. Может, она и вправду Поэтесса, кто знает.
Дел у Гофман здесь практически не осталось. О многом говорит, правда? Сеть Мертвецнет имела мало общего с прежним интернетом, но с помощью Сета Левенштейна Гофман подтвердила все внесенные изменения данных. Раскидать по местам фрагменты правительственных сайтов было легко. Сложнее всего было решить, чем их наполнить. Гофман уставилась на сообщение, которое написала десять лет назад.
У ВАС ВСЕ ХОРОШО? ПОЗВОНИТЕ.
Эти пять слов, самый первый вопрос, сотворили чудеса. Она убедила потерявших веру, что кто-то захочет их услышать. А если одному человеку не все равно, то должны найтись и другие, правда? И что она могла написать вместо этого теперь, когда все кончилось?
Гофман думала об этом всю ночь, не в силах заснуть, потому что Снуп велела ей принять ванну, и теперь тело было теплым и скрипело. Проснувшись вместе с остальными еще до рассвета, она в последний раз села за стол Энни Теллер и провела кончиками пальцев по клавиатуре, все еще размышляя.
– Этта, – сказала Снуп. – Пора идти.
Гофман удалила пять слов. Они исчезли – будто и не было никогда. Без единой ошибки она напечатала новый текст, почти не отличающийся от старого, но призванный придать человеку сил и утешить.
ВСЕ У ВАС ХОРОШО.
Снуп поразилась, что у Гофман не было личных вещей, не считая кружки и поясной сумки со смартфонами для записи будущих историй. Гофман огляделась, просто чтобы убедиться, что ничего не забыла. Ее взгляд остановился на фотографиях, которые она прикрепила к рабочему месту Энни Теллер.