Ягодные кусты дали обильные всходы. Подсолнухи счастливо воздели головы к солнцу. Лозы винограда и плющ увили все, до чего дотянулись, – то есть практически все: светофоры, стены домов и коттеджей, дорожные знаки. Лилии, тюльпаны и нарциссы самых неожиданных оттенков превратили Америку в палитру безумного художника, напомнив Личику, что в детстве настоящие цветы казались ему гораздо красивее, чем те, что изображены на холсте. Мох разрастался, распространяясь подобно лесному пожару, – и, кстати, так же распространялись и настоящие лесные пожары, не щадящие ничего на своем пути. Личико повидал целые города – тот же Цинциннати, – стертые бесконтрольным пламенем с лица земли. То, что должно было сгореть, сгорело – то, что в изобилии выросло на пепелище, оказалось невероятно плодовитым.
На животных больше не охотились, не загоняли их в клетки и не откармливали на убой, превращая биологическими ухищрениями в беспомощную массу плоти. Они теперь бегали, прыгали и ползали по своему новому Эдему, наслаждаясь издревле знакомыми картинами природы. Порой Личико видел, как стаи волков протяженностью в километр спокойно, не оглядываясь, переходят дорогу. Как скопления пауков, похожие на ожившую кольчугу, ползут по тротуару – а за ними вьются змеи, да в таком количестве, что издалека их можно принять за причудливо разлившиеся воды.
Рай снова воцарился на Земле – и точно по расписанию мужчина и женщина были изгнаны из него. Когда Северная Америка превратилась в сад чудес, живым людям только и оставалось, что испуганно таращиться на этот сад из-за проржавевших решеток на оконцах убогих лачуг. Зомби, как часовые, защищали природу, терпеливо держа ее в осаде – карауля везде, где ощущалось присутствие людей, клацая челюстями и пуская слюни из своих разлагающихся пастей.
Одинокое существование стало серьезным испытанием для Личика. Полтора года он ни одной живой души не видел. Кое-кто в форте хвастался тем, что провел без общества других людей три, а то и четыре года. Это были худшие времена, и в ту пору Личико чувствовал себя слизнем, опарышем. Он ползал на животе в поисках съедобных кореньев – и выблевывал половину того, что все-таки осмеливался употребить в пищу. Ютился в жалких лачугах и порой бывал слишком слаб даже для того, чтоб отогнать мух, слетевшихся на его экскременты. Это было нечеловеческое существование – и, возможно, в том имелся смысл. Похоже, людям требовалось какое-то время пожить как слизнякам, чтобы вспомнить, каково это – быть в изгнании.
Архив подтвердил предположение Личика, что Одиннадцатый год ознаменовался возрождением человечества. Довольно робким, само собой. Но если раньше зомби превосходили числом, то теперь, когда на Земле осталось не так уж и много людей, а кремация стала повсеместной практикой, легионам мертвецов стало неоткуда пополнять свои ряды. Зомби начали стареть. Хруст суставов задубевших мертвяков звучал сродни заупокойной молитве по армии нежити. Даже самые цепкие и злые из этих чудовищ не могли обеспечить былые гнев и напор. Все чаще их можно было найти лежащими в прострации. Как и у всего в этом мире, у оживших трупов имелся свой срок службы – и он подходил к концу.
И все потому, что люди сделали то, чего не делали уже два миллиона лет, – сидели тихо и ничего не портили.
Еще до 23 октября Канада привлекала американцев, мечтавших о стране, где оружие не раздавали бы как конфеты, а врожденное заболевание не лишило бы всякого шанса на жизнь. Чак Корсо был патриотом, носящим значок в виде американского флага на груди; он горланил национальный гимн громче, чем любой другой, и первее остальных в своей новостной конторе подписывался на мероприятия, посвященные Дню ветеранов. А вот Личико кое-что заметил: каждый флаг США, попадавшийся ему с тех пор на пути, был грязен и изодран в клочья. Одиннадцатый год стал годом подтверждения слухов, гуляющих по ферме генерала Сполдинг.
Личико проехал через Пенсильванию и западную часть Нью-Йорка, пересек границу неподалеку от Ниагарского водопада. Гидроэлектростанции были отключены, так что все пороги ревели, как освобожденные боги. Они соизволили пропустить его. Добро пожаловать в Канаду.
Личико слышал, как те, кто поднимал носилки, кряхтели, но не очень громко: «мякотка» никогда много не весила. Эта, похоже, когда-то была девушкой из Восточной Азии. Трое зомби слева от нее, поглощавших конину, когда-то были чернокожим мужчиной, белой женщиной и престарелой жительницей Тихоокеанских островов.
Мутная Заводь отличалась таким же разнообразием. Поначалу это поразило Личико; теперь же он с трудом мог принять скудость остального мира. В Мутной Заводи нашли пристанище и пожилые, и люди среднего возраста, и младенцы. Женщины и мужчины, представители самых разных религиозных конфессий и сексуальных предпочтений. Попадались очевидные аутисты, и даже был один очень душевный парень с синдромом Дауна. В общем, имелись тут люди физически, интеллектуально, психически и/или неврологически неполноценные. Случайность? Или необходимость? Нисимура в разговоре с Личиком как-то упомянул, что раздумывает, не потому ли всех этих отверженных потянуло в Торонто, что в прошлом город считался одним из самых мультикультурных на всей планете. Новый мир, впрочем, не мог быть похож на старый.
Вот почему аполитичный Личико завтра отдаст голос за Нисимуру, а не за Ричарда. Нельзя было допустить, чтобы все пошло наперекосяк снова, – требовалось исключить даже малейший шанс.
Нисимура держал носилки с одного конца, Шарлин – с другого. Личико спросил, нужна ли помощь, но Шарлин покачала головой. Он все равно остался стоять на подхвате. Его спутники еще не знали, что через несколько минут им придется опустить носилки. Они поймут, что Грир с ними нет. Личико знал: желание найти ее будет сильным, – но ничто для этих людей не свято в той же мере, как желание как можно быстрее покинуть Неспешноград. Новый Эдем – это, конечно, хорошо, но из воскресной школы Личико запомнил: даже в Эдеме есть одно яблочко, которое лучше не срывать.
Все эти улицы – ваши. Кроме Неспешнограда.
Личико наблюдал, как спасательная команда разбирается с битым стеклом и обломками в переулке. Нисимура пятился, в то время как Гофман своими непроницаемыми глазами высматривала малейший перерыв в застолье из конины. Случился по дороге один небольшой, но напрягший всех казус: правая пятка Нисимуры соскользнула с бордюра, носилки подпрыгнули.