– Это все из-за твоих разговоров, – сказала она. – Ты это месяцами в себе носил. Да что там! Годами!
Мьюз тихо усмехнулся.
– А ты никогда не прислушивалась.
– Вот сейчас – созрела послушать. Пойдем, вернемся в форт. Завтра будет голосование. Там Ричард мутит воду… ох, тебе еще столько всего предстоит узнать.
– Ричард, – вздохнул он, – и стал одной из причин, по которым я ушел.
– Теперь ты можешь вернуться из-за него. Можешь поговорить с людьми, объяснить им, что они должны делать. У тебя это хорошо получается.
– Уже слишком поздно. Я должен быть здесь. Ради своих людей.
– Твои люди в форте.
Улыбка Мьюза выглядела так, словно ему больно. Он покрутил шеей, и та громко хрустнула – звук странным аккордом включился в рождаемый перебором струн мотивчик.
– Ты же знаешь Этту Гофман, да? – спросил он. – Библиотекаршу.
Грир ухватилась за это. Впрочем, сейчас она ухватилась бы за что угодно.
– Она сейчас там, на Куин-стрит. Давай навестим ее.
– В глубине души мы все это знали, но не осознавали, пока эта дама не выложила все как есть: зомби-вирус не превращает зараженных в каннибалов, он превращает их в людоедов. Он античеловеческий.
Визги, скрипы, стоны: открывались двери, мертвые руки хватались за перила, гнилые стопы штурмовали лестницу.
– Тогда никто не хотел слушать это дерьмо, – сказала Грир, – и у нас нет времени на это сейчас.
– Гофман во многом была права. Но в одном она ошиблась.
– Хватит драматизировать. Скажи все, что хочешь сказать, и мы пойдем.
Пальцы правой руки снялись со струн, в то время как левая обхватила гриф. Повисла тишина.
– Зомби – это не недуг. Недуг – это мы.
Длинная холодная рука скользнула в ее горло, схватила надежду, как потроха, и вытянула изо рта. Дело было не в словах Мьюза: на слова Грир было всегда плевать. Нет, дело было в том, каким тоном он это выдал. Тоном, полным упрямой веры. Ничто не могло вытащить его отсюда, кроме грубой силы. С Мьюзом ей никогда не справиться. Да еще и когда кругом столько зомби… Слезы заволокли Грир глаза.
– Так вот что ты здесь делаешь? Будучи живым, изображаешь из себя мертвяка?
– Что я тебе сказал на перекрестке? Лучше всего прятаться у всех на виду.
– На морозе? Заедая свои дурацкие принципы кошачьим кормом?
– Просто послушай, Грир. Просто послушай. Я собираюсь сыграть еще.
– Так вот что, черт возьми, ты делаешь?
– Они успокаиваются, когда я играю. Может, и ты смиришься.
– Я пока что не умерла!
Или все-таки умерла? Стоять над разрушенной кондитерской перед блюзовым гением, ради придурковатых убеждений пересевшим с нормальной еды на кошачий корм, – а что, звучит как посмертный бред.
– Что делают вирусы? Выслушай меня. – Мьюз снова заиграл. – Размножаются, осваивают новые условия и… убивают. Но ведь то же самое делают и люди, верно? Это все справедливо и для нас, Грир. Но если мы – болезнь, кто такие зомби?
– Ты хочешь, чтобы я сказала «лекарство». Ну что ж. Я это сказала.
– Они – антивирус, это точно. А теперь успокойся. Почувствуй музыку, я сейчас расскажу тебе, почему не могу пойти с тобой.
– Ты бросил меня. Черт побери. Ты меня бросил.
– Ненадолго. Мы все еще соберемся вместе.
– Что это вообще значит?
– Раньше я много пел о душе, но никогда по-настоящему не задумывался о том, что есть душа. И вот настала пора призадуматься. Теперь я думаю о душе постоянно. Раз мы позволили нашему вирусу разгуляться, у мира не было другого выбора, кроме как защищаться. Он хотел нас остановить. Вырвал души прямо из наших тел, разделил на две половины, живую и мертвую. Мы все сейчас на распутье, детка. Мы должны воссоединить тело и душу, если хотим, чтобы у нас был шанс. Чтобы у мира был шанс.
– У нас уже есть шанс. В Мутной Заводи. – Грир почувствовала вспышку прежнего гнева и еле-еле справилась с собой. – Пятнадцать лет никто, на хрен, не понимал, что, черт возьми, пошло не так, а ты, весь такой из себя важный, поев кошачьего корма, вообразил себя Сократом?
– Дело не в кошачьем корме. Дело в музыке. Хотя, уверен, на ее месте могли быть стихи, или картина, или книга… Плод искусства. Мы все вынужденно забыли о том, что такое искусство, после рокового октября, верно? Но я не забыл. Я продолжал играть. Поддерживал в себе этот огонь. И только благодаря тебе у меня это получалось. Ты сражалась за нас двоих. Защищала меня. Делала возможным искусство… любое искусство. Ты помогла сохранить мою душу живой. Будь горда за себя.
– Глядя на тебя сейчас, я понимаю, что мне-то уж точно гордиться нечем. Думаешь, детишки из Сент-Круа не кричат у меня в голове каждый гребаный день? Если бы я разбила твою гитару – возможно, я бы гордилась этим. Может быть.
– Я думаю, тебе придется пройти через многое, прежде чем ты сможешь меня понять. Много на твою долю уже выпало, но, видать, недостаточно. Уилл и Дарлин через многое прошли – полагаю, именно поэтому они прислали мне гитару сына. Мы должны объединить людей, зверей, растения, деревья, огонь, воду – все вместе, и принять все это, и найти красоту во всем этом. Вот в чем искусство. Вот в чем – гармония.
– Ты говоришь как человек, намеренный сделать глупость. Мьюз. Пожалуйста. Возвращайся в форт.
– Форт – ступенька на лестнице, ведущей в никуда. Грир, нам пора перестать захватывать