Преодолимая задача.
По общим оценкам, в зданиях на Куин-стрит было по одному-два зомби-шатуна, но, после того как Грир закончила исследование второго этажа, их число достигло четырнадцати. В одном здании. То ли куча зомби захотела ошиваться поближе к Шеф, то ли Неспешноград оказался куда более заселенным местом, чем кто-либо предполагал. Нервы у Грир натянулись, раскалились добела. Она не сбавляла темп и старалась хранить бдительность. Взглянув вниз, она увидела, что зомби с первого этажа высвободил ноги из мягкого кресла, открыл дверь и поднялся на первый лестничный пролет. Бряк-кряк был слышен и за каждой дверью на втором этаже. Грир чувствовала себя посторонней. Ей напоминали об этом – пока мягко, хотя она не могла рассчитывать на то, что эта доброжелательность продлится долго.
Интересно, заметили ли ее отсутствие? Получили ли сообщение на значке Шеф?
БУНТУЙ.
На лестничной площадке, ведущей на третий этаж, отсутствовали ступеньки, из-за чего Грир увидела, что внизу собираются зомби. Грир добралась до лестничной площадки и почувствовала, как покачивается пол – и не только из-за музыки, звучащей так близко, что обе квартиры изучать, очевидно, смысла не было. Кто-то неподалеку играл на гитаре, тут сомневаться не приходилось. Грир ухватилась за дверную ручку из жесткого пластика, ощущая вибрацию кончиками пальцев. От пальцев колебания поднимались через костяшки в лучевые кости, из лучевых костей – в грудину, будто изучая все те места, коих прежде касались песня «Уходи»… и руки, исполнявшие ее.
Грир открыла дверь, переступила порог и подумала, что все как-то слишком просто. Должен был быть какой-то подвох; подвохи – это все, чем полнились для нее последние пятнадцать лет. Но представшее ее глазам зрелище совпало с тем, что Грир надеялась увидеть в течение вот уже трех месяцев: не помятая журнальная фотография восемнадцатилетнего Короля-Мьюза, а сам он – собственной персоной. И изготовленный на заказ «Гибсон Лес Пол» 1978 года выпуска цвета альпийского снега с кленовым грифом и корпусом из красного дерева, принадлежавший прежде восемнадцатилетнему Хьюитту, был при нем. Хотя Мьюз и не пел, серые клубы его дыхания в холодном воздухе с таким же успехом могли быть целыми песенниками.
Он был жив.
Все возможные эмоции перемешались в душе Грир: облегчение, благодарность, гнев, обида. Гнев, конечно, преобладал – лютый, истинно волчий.
Она захлопнула за собой дверь квартиры и пронзительно выкрикнула:
– Так ты был здесь? Все это время? Я насажу твою голову на пику! Придурок!
Цепкие движения его пальцев ненадолго прервались, прежде чем продолжиться. Меньше чем на пять секунд – но все же и этого времени хватило, чтобы Грир немного одумалась, смахнула выступившие в уголках глаз слезы, оценила ситуацию. Это был Мьюз, все верно, но не тот Мьюз, которого она помнила. Этот Мьюз явно был болен. Свитер висел мешком на его костлявых плечах. Лицо, заострившееся до формы тонкой перевернутой пирамиды, заросло бородой, очень похожей по фактуре на черную плесень, а кожа сделалась цвета песчаника. Красные зрачки просвечивали сквозь пар дыхания.
Грир хотела окунуть лицо в этот пар, покуда тот не превратится в слезы на ее щеках.
Позади нее скрипели ступени. Зомби приближались – все как один медленные и слабые, но в таком количестве, на какое она никак не рассчитывала.
– Вставай. – Грир щелкнула пальцами. – Пошли отсюда. Позже потолкуем.
Мьюз улыбнулся бледно-лиловыми губами.
– Помнишь эту мелодию?
– Помню ли я?.. Ох, мне что, начать орать на тебя, чтобы ты поторопился?
– Тише, детка. – Он мечтательно кивнул. – Послушай.
На «Гибсоне» имелись дефекты, отметины Второго Средневековья, но в результате одинокого набега на музыкальный магазин во Второй год у Мьюза оказалось достаточно струн, чтобы хватило на всю жизнь, и гитара звучала хорошо, а самодельный демпфер из автомобильной камеры все еще был закреплен над резонаторным отверстием. Грир не хотела терять драгоценное время – но, как и любая женщина, преодолевшая пятнадцать лет совместной жизни, знала: когда хочешь что-то получить, нужно в чем-то где-то уступить. Она сжала кулаки и притворилась, что слушает, а потом совершенно случайно узнала мотив.
Песня «Уходи» перешла в ту, которую Мьюз играл, когда они впервые встретились в поле Миссури, на грунтовом перекрестке. Грир слишком хорошо контролировала себя, чтобы позволить горестному вздоху вырваться наружу, – но под сердцем ощутимо кольнуло. Мьюз, чей голос звучал опустошенным, далеким рокотом – и даже так оставался красивым, – затянул второй куплет.
Возьмите мои черные кости,
Их жар остудите в реке.
Возьмите мои черные кости, о-о-о-е-е.
Их жар остудите в реке.
Чтоб вся грязь и тот мрак, что принес я,
Вдаль унеслись по воде.
Мьюз снова услышал приближение Грир и музыкой указал ей путь. Это была единственная причина тосковать по тем страшным дням – желание почувствовать то, что она чувствовала в то утро, когда они встретились. Грир вспомнила, как проходил их разговор. Это было проще, чем на ходу соображать новый план диалога.
– Хочешь пить? – спросила она, и эхо этого вопроса пронеслось сквозь годы.
Мьюз улыбнулся. Он не забыл свою реплику:
– Наоборот, нужно отлить.
В свою очередь Грир заметила:
– Ты ешь как собака.
– Гав, – отозвался Мьюз.
Грир взмахнула рукой – тяжелой, как дохлая анаконда, – указывая на ветшающие стены.
– Ты живешь тут?
У Мьюза, каким бы усталым и больным он ни выглядел, был наготове ответ:
– Нет, я тут не живу. Просто бродил вокруг и, знаешь, почувствовал что-то фаустовское. Я готов заключить сделку, как Роберт Джонсон.
Грир понадобилась трость, поэтому она уперла свой лук в пол, и резкий стук возвестил об окончании спектакля.
– Теперь я знаю, кто это. Знаю, что он пел «Блюз добросердечной женщины».
– Тогда ты знаешь, что он сделал там, на Перекрестке дьявола.
– Продал свою душу. – Эти слова испугали Грир, и она махнула рукой, чтобы скрыть это. – Пошли. Хватай гитару, и сматываемся.
– Я не могу пойти с тобой, детка.
Грир вздохнула, и у нее возникло ощущение, будто