Овчарка села.
Это было самое невероятное, что можно себе представить. Собака приподнялась на своих искалеченных передних лапах, насколько это было возможно, укрыв куцым хвостом облезлые останки задних конечностей. Она смотрела на Грир, высунув дохлый язык, не то чтобы преданно – но в каком-то смысле удовлетворенно.
Мьюз убрал руку с гитары и потянулся к собаке. Грир судорожно выдохнула, представив, как его умелые пальцы превращаются в обрубки, но овчарка не напала. Он почесал ей за ухом. Мьюз явно проделывал это много раз раньше: шерсть в этом месте была содрана, и ногти Мьюза царапали оголенный череп животного.
– Это Уилли, – сказал он.
Вот и все. Она увидела слишком много.
Грир опустилась на колени, порезав икру о банку из-под кошачьего корма, и прижалась лицом к влажной, распухшей шее Мьюза. Он отложил гитару в сторону, и она обвила руками дрожащую костлявую спину музыканта. Несмотря на все, что произошло с ними обоими, они все еще как-то подходили друг другу – жизнь и смерть, тело и душа.
Грир ждала, что вот-вот почувствует, как Уилли или Мьюз укусят ее, или услышит шорох поднимаемого с пола шприца, наполненного гнилой кровью Шеф. Вместо этого она поднялась на ноги сама – и позволила Мьюзу, хоть тот и был ужасно слаб, сделать с собой немыслимое. Направить ее. Он подвел ее к двери квартиры, отодвинул стул и повернул ручку.
Грир думала, что ей будет страшно, – но нет, страха не было и в помине.
– Сейчас мы испытаем чудо, – прошептал Мьюз. – Все, о чем я попрошу, – не говорить людям в форте, что я здесь. Хорошо? Ты… ты возвращайся, когда будешь готова. А пока я хочу, чтобы ты увидела и поняла, что в нашей власти.
Дверь открылась. Белоглазые черепа высунулись навстречу Грир, будто вынырнули со дна озера. Гнилые ошметки кожи измазали ее шею слизью. Заскорузлые кончики пальцев зомби, словно кошачьи коготки, прошлись вверх-вниз по ее рукам. Холодные зубы впились в ее щеку, как кукурузные зернышки. Но ни пальцы, ни зубы не нанесли ей вреда.
Грир еще плотнее прижалась к Мьюзу. Его тело было слабым, но пальцы, как никогда сильные, сомкнулись на ее пояснице. Поняв намек, к Грир прижалась дюжина других рук, невинных, как у детей, благоговейных, как у священников. Они несли ее; Мьюз нес ее; она неслась сама – и это было ошеломляющее, опьяняющее перемещение, движение по пути, что вел не к жизни и не к смерти, а вольготно пронизывал угодья как первой, так и второй.
10. Тоска накатила
Всегда и во всем должен был быть порядок.
Когда развивающаяся ситуация требовала решительных действий, десять секунд, ушедшие на распределение ролей, могли показаться десятью годами, но эти несколько мгновений могли спасти жизнь – или даже жизни. Этот урок был основательно усвоен – за пятнадцать-то лет.
Шарлин подозревала, что за последние пару годков относительного спокойствия люди подзабыли эти правила, и вот доказательство. Нисимура ворвался в кондитерскую, не указав порядок действий ни для Личика, ни для Этты Гофман, ни для Шарлин. Личико рванулся за ним вослед, и Гофман, эта верная последовательница, устремилась третьей. Это вынудило Шарлин, после крика Грир так и не сдвинувшуюся с места, занять оборонную позицию в дверях кондитерской. Команда никогда не оставляла свой тыл без присмотра.
Двумя этажами выше кондитерской доносились жалобные звуки трещащего дерева, шорохи наждачки по стенам, лязг цепей на лодыжках – и, конечно же, бряк-кряк, бряк-кряк, будто лопается попкорн. Все это значило, что зомби наверху не счесть. Но если у кого и имелся навык, позволявший обходить этих медленных мертвяков играючи, – то, разумеется, у Грир Морган. Шарлин беспокоилась о судьбе Нисимуры. Сейчас его ум представлялся ей похожим на моток бечевки, слишком туго затянутый Ричардом. Грир вполне могла послужить роковым мечом для этого гордиева узла.
Голос Карла, надломленный и встревоженный, донесся откуда-то изнутри:
– Грир!
Шарлин подавила ужас и, как того требовал ее пост, оглядела Куин-стрит. Посреди улицы лежала «мякотка», все еще привязанная к носилкам. Другим зомби, похоже, это не нравилось; Шарлин показалось, что из окон и дверей их теперь торчало в два раза больше, чем когда-либо прежде. Она попыталась изобразить спокойствие, противоположное суматохе в кондитерской, прежде чем позволила себе взглянуть на зомби, сидящего в метре от нее.
Шеф держала голову прямо – и во все бельма глаз таращилась на нее. Шарлин была вынуждена признать, что ей приятно внимание старухи-зомби. Радикально, но факт. За последние полтора десятилетия она испытывала симпатию к отдельным зомби, даже что-то вроде духовного родства – как в случае с женщинами-зомби из Гаймона, штат Оклахома. Но у нее никогда не возникало желания проводить время с кем-либо из них, пока не появилась Шеф. Древняя старуха казалась средоточием мудрости – и Шарлин поняла, что жаждет записаться ей в ученицы.
Все говорили, что увлечение Шеф блестящими штучками – каприз миндалевидного тела. И все же оно придавало этой зомби некую осознанность, наблюдаемую лишь у самых старых обитателей зоопарка, примирившихся с правилами содержания в неволе и позволяющих изучать себя – в той же степени, в какой они сами изучали людей. Для Шарлин наблюдать за «мякоткой» – хоть в качестве сиделки Малыша Хедрика, хоть здесь, на улицах Неспешнограда – было сродни созерцанию игры брызг над водопадами смерти: научить чему-то зрелище неспособно, но преисполнить благоговения и освежить восприятие – вполне.
Изнутри кондитерской снова раздались крики, стук двери, кто-то пнул ботинком мусорное ведро. Вместо напряжения Шарлин чувствовала себя измотанной. Она так долго слушала эти отголоски споров на жизнь и на смерть, что каждый звук теперь вонзался ей в плечи, как когти стервятника: спина сгибалась под тяжестью птичьей туши, черные перья лезли в глаза.
– Не стрелять! – закричал Нисимура. – Смирно! Это она!
Грир была найдена. Это хорошо. Шарлин, однако, не ощутила по этому поводу никакого душевного подъема. Внезапно на нее накатила тоска. Было что-то печальное в Шеф – или, что еще более неприятно осознавать, в самой Шарлин, когда она стояла перед Шеф. Протокол Форт-Йорка предписывал, что, когда человек умирает и превращается в