Словно не по собственной воле, ее рука потянулась навстречу Шеф – воспарила подобно космическому кораблю, бороздящему необъятные звездные просторы. На Шарлин были розовые зимние перчатки из искусственной кожи, с отделкой из искусственного же меха. «Пальцы» Шарлин сама обкорнала ножницами. Она выбрала эти перчатки из запасов Мутной Заводи, ибо они оказались впору. Но сейчас, в тусклом сером свете, они казались проблеском того будущего, когда у людей снова появится время для таких явлений, как стиль. Ярко-розовый цвет затмевал (и в то же время как бы выгодно оттенял) коричневую палитру Шеф. Что, если однажды об этой многоуважаемой старухе-зомби будут думать реже, чем о том, какой оттенок розового больше подходит к той или иной форме губ?
Шарлин дотронулась до косичек Шеф. Те были будто из проволоки. Нисимура убил бы Шарлин, если бы увидел, как она вот так касается зомби. Ей было все равно. Ее осенило, что Шеф немного похожа на ее маму, Мэй Рутковски, или на то, как Мэй могла бы выглядеть сейчас. Шарлин нежно провела пальцами по покрытой пятнами гнили щеке Шеф. Та подалась от ее прикосновения, как воск. Шеф портилась. Все менялось каждый день, и только Шеф видела конец так же хорошо, как и начало, – что бы это ни было, чем бы это ни могло стать снова. Шарлин провела пальцами по фиолетовой воспаленной нижней губе в знак признания – того, что не смогла дать Джону Доу.
– Прости, – прошептала она.
Осколки со звоном покатились по разбитой плитке, когда четверо, спотыкаясь, вышли из кондитерской. Среди них была Грир, отчаянно пытавшаяся высвободить запястье из хватки Нисимуры. Шарлин распознала в ее бледности гораздо более редкую эмоцию – шок. Грир стала свидетельницей чего-то примечательного, причем – единственной.
– Мы же тебя только что звали, – рычал Нисимура, – отсюда, с улицы!
– Пусти! – отбивалась Грир.
– Она сказала, что Мьюза там нет, – сказал Личико.
– Но зомби там до хрена, – сказал Нисимура.
– Убери свои дурацкие лапы!..
– Намного, намного больше, чем кто-либо…
– Я сейчас врежу тебе, Нисимура.
– Нам нужно уходить, – сказал Личико, высмотрев в темноте десятки белых глаз.
– Лучше ударь меня, – сказал Нисимура, – чем снова подвергай риску всю группу, Грир!
– Снуп.
Последнее слово прозвучало тихо, почти затерявшись в шуме, слишком громком по меркам Неспешнограда – среди всего этого шарканья подошв и клацанья пряжек.
Снуп – это имя использовал только один человек, и то четыре года назад, что наводило на мысль: его ляпнули в шоке.
Шарлин до самой смерти не забудет эту цепочку взглядов: она оборачивается к Гофман; Гофман таращится на Шеф; Шарлин смотрит на Шеф.
Шарлин ничего не почувствовала, пока не увидела, что случилось: это было не более болезненно, чем слишком крепкое рукопожатие. Челюсти Шеф сомкнулись на четырех ее пальцах. Несколько мгновений Шарлин Рутковски наслаждалась зачаровывающим зрелищем собственной верной смерти. Это было зеркальное отражение укуса, полученного Луисом, – не совсем верное, ибо Шеф не зацепила, в отличие от мамаши Акоцеллы, большой палец. В молочно-белых глазах зомби не было злобы. Она лишь сделала то, что было в ее природе. Шарлин поймала себя на том, что кивает, торопясь простить. В конце концов, живые тоже поступали так, как им было свойственно.
Шеф моргнула. Биологических причин на то не было – это было сродни маленькому дару.
Означало ли это, что укус тоже стоило воспринимать как дар?
– Нет! – взревел Нисимура.
Он потянул Шарлин за пальто. Ее левая рука выпрямилась, кости и сухожилия превратились в звенья натянутой цепи – но зубы Шеф не ослабили хватки. Нисимура развернулся (небывало проворно для своего возраста) и сильно пнул зомби в грудь. Придушенный крик воспрянул из груди Шарлин – будто это ее саму ударили:
– Что ты ДЕЛАЕШЬ?
Нисимура нанес еще удар. Грудная клетка Шеф прогнулась, как картонная коробка, ребра выскочили из грудины, превратившись в клубы костяной крошки. Три зуба, черные, как три капли нефти, вылетели из-под отвисших губ зомби, и Шарлин опрокинулась спиной вперед, ожидая, что крепкий бордюр Куин-стрит проломит ей череп. Чьи-то руки подхватили ее. Она услышала звон лука, упавшего на тротуар. Грир вывернулась из-под Шарлин, чтобы схватить ее запястье, как шею гремучей змеи, и Шарлин увидела, как искривились ее указательный, средний и безымянный пальцы. На второй фаланге каждого осталось по метке. На глазах у двух женщин из клиновидных отверстий начала брызгать кровь.
– Невозможно! – закричал Нисимура.
Гофман рухнула на колени перед Шарлин, рот открывался и закрывался, как у рыбы, – может, она пыталась отдышаться, а может, бормотала: «Снуп, Снуп, Снуп». Она швырнула рюкзак на дорогу, расстегнула липучку и достала аптечку. Хорошая, надежная, правильная процедура – но Шарлин стало дурно, и она не могла обращать внимание на по-настоящему важные вещи. Посмотрев на Карла Нисимуру, она заметила, что руки у лидера дрожат – в них не осталось сил даже на то, чтобы горестно схватиться за голову.
– Да как… как… как же все так плохо вышло! – Он всхлипнул.
Шарлин почувствовала, как кто-то оттягивает рукав ее пальто, услышала, как рвут рубашку. Ощутила, как жгут впился в ее предплечье. Все, о чем она могла думать, – слова Нисимуры. Он увидел нечто большее, чем укус, нечто большее, чем смерть друга. Он видел неминуемую гибель одного из самых важных граждан форта. Шарлин знала, что Нисимура понимал, как потеря может отразиться на нем, – учитывая, что он пошел против всех норм, защищая зомби, рискуя жизнью живых ради мертвых. В его глазах Шарлин видела потенциальный исход голосования и разрушение форта – и все это из-за потери бдительности на одно-единственное мгновение.
Шарлин не хотела, чтобы Нисимура волновался.
Она хотела объяснить, что прикоснулась к Шеф, чтобы все исправить, а не испортить, но Грир завопила:
– Ее укусили? Мы уверены?
У Шарлин не было сил перекричать Грир. При скверных раскладах никто не рычал громче, чем Волк. Но были и другие причины волноваться: широко раскрытые испуганные глаза Нисимуры вдруг остановились на одном особом предмете, висевшем на правом бедре Личика.
– Нет! – взмолилась Шарлин, но вместо слова из горла вырвалась кровь.