В аптечках больше не было мясницких ножей. Пятнадцать лет научили всех, что ампутация лишь продлевает страдания. Жгут служил цели, противоположной изначальному предназначению: не замедлял кровотечение, а скорее замедлял поступление яда, чтобы инфицированного успели доставить в хоспис.
Никто не знал порядок действий лучше Шарлин, и следующим предметом, вытащенным из рюкзака Гофман, должны были быть кабельные стяжки, чтобы связать лодыжки и запястья на случай, если она рано обратится. Ее лодыжки, ее запястья – это происходило на самом деле.
Нисимура рванулся к Личику, рука метнулась к кобуре с пистолетом; это зрелище Шарлин показалось еще более сюрреалистичным, чем собственная надвигающаяся смерть. Карл Нисимура, лидер их движения за мир, министр по вопросам ненасилия, постановивший держать оружие в Арсенале, подальше от всех, тянулся к огнестрелу. Рука, судя по всему помнившая муштру времен службы в военно-морских силах, выхватила пистолет из кобуры и даже успела снять его – в одно легкое движение – с предохранителя. В следующий момент Личико схватил Нисимуру за локоть и силой развернул в сторону. Завязалась потасовка; Нисимура схватился за оружие двумя руками, и Личико, явно будучи в шоке, выскочил на линию огня.
Правой рукой он сделал выпад в сторону Карла. Нисимура, используя левую, ткнул пальцами в лицо оппоненту. Шарлин пробрало от этого даже в столь неприятный для нее самой момент: она знала, что для Личика мучительно уже то, что все его видят. Но позволить кому-то коснуться, пусть даже случайно, его изуродованной физиономии – немыслимо. И Личико вмиг шарахнулся в сторону – как какой-нибудь злодей из эпизода «Скуби-Ду», боящийся разоблачения. Кривясь от отвращения к самому себе, Нисимура сделал два размашистых шага к Шеф – и выстрелил в упор в старейшую из известных зомби в истории человечества, прямо промеж блестящих глаз.
Взорвавшийся череп сверзился с плеч. В воздух взметнулся сноп из желтых обломков костей, черных комьев мозга и гнилостных миазмов всего остального, что скопилось за неисчислимые годы, прожитые в смерти. Кандалы на лодыжке Шеф дернулись, звякнули и затихли.
– Мы были так добры к тебе! – взвыл Нисимура, глядя на обезглавленное тело. – Зачем ты так поступила?
Шарлин вздрогнула. Возможно, из-за потери крови. Возможно, это микроскопические когти смерти вонзились в какие-то жизненно важные клетки. Она откинула голову, отяжелевшую от горя, и порадовалась тому, что Шеф, Нисимура, Личико, Грир и Гофман исчезли из виду. Теперь ее голова касалась тротуара; Шарлин воззрилась на Куин-стрит, перевернутую вверх тормашками.
Обездвиженная «мякотка» дергалась на носилках. Из каждого темного проема светилось по несколько пар белых глаз; скопление зомби над кондитерской не было случайностью. Вместо того чтобы застонать, они выдохнули, и из мертвых грудей поднялась пыль. Раздалось скорбное мычание – будто дух Сэма Кука, старого исполнителя песен в жанре «соул», снизошел к ним.
Грядут перемены. О да, без них – никак.
Теперь были видны не только глаза. Шарлин смотрела на опущенные головы, сутулые плечи и согнутые спины: бряк-кряк, бряк-кряк. Местные жители оживились как никогда раньше. Сначала подверглась жестокому обращению «мякотка», а теперь, что гораздо хуже, их старейшина, эта зомби-аксакал, была отправлена на тот свет вопреки всем правилам Неспешнограда. Конечности зомби задергались в безумном танце. Такие коленца вполне мог выделывать Фред Астер. Белые костлявые руки вздымались в воздух, беззвучно задавая вопрос без ответа: «Ну и кто теперь будет смеяться последним?»
Теплые руки вернули Шарлин в сидячее положение, вернули к реальности. Это была Этта Гофман. Судя по тем деталям, что Шарлин удалось выведать за эти годы, Гофман выдержала множество попыток психиатров и психотерапевтов растормошить ее безэмоциональное «я». «Хорошо, что ни у кого не вышло», – подумала Шарлин, лежа и умирая, наблюдая, как все остальные сходят с ума. Гофман терпеть не могла прикосновений сверх необходимой меры – и, желая облегчить участь этой женщине, Шарлин взяла Грир за здоровую руку.
– Нам нужно уходить, – прошептала она ей на ухо.
Грир кивнула. Гофман достала из рюкзака пакет для мусора. Она обмотала им левую руку Шарлин, чтобы предотвратить вытекание крови, и закрепила скотчем. Стоявший сзади Нисимура перестал пялиться на останки Шеф и с детским недоумением посмотрел на остальных.
– Развяжите «мякотку», – прохрипел он.
Личико бросился выполнять приказ, пока зомби, кряхтя, высыпали на тротуары вокруг него. Он торопился и поэтому действовал неаккуратно. Его руки в перчатках скользнули по влажной плоти «мякотки» к грудной клетке, и Личико сжал ее, ухватившись за торчащие ребра, как за поручни. Хотя он как можно мягче вытолкнул зомби на дорогу, та потеряла левую руку в процессе, и мертвеющий ум Шарлин попытался это оправдать. Ее левая рука в обмен на левую руку девушки-зомби – равновесие сохранено, обмен честный.
Пожалуйста, пусть это будет честный обмен.
Шарлин услышала, как носилки с лязгом опустились рядом с ней. Наблюдала, как Гофман счищает с них жидкую кашицу. Услышала, как Нисимура положил проклятый пистолет, прежде чем уложить ее на брезент, и почувствовала, как Личико связывает ее лодыжки и запястья кабельными стяжками. Затем увидела, как Грир пристегивает ремни носилок. Тело Шарлин взмыло вверх, и провисшие провода троллейбусной линии приблизились будто к самым ее глазам.
Все так быстро случилось. Она не знала, о ком думать. О Луисе? Своей матери, похожей на Шеф? Шарлин рассмеялась, почувствовав привкус крови. У нее был второй шанс побыть дочерью – родиться от укуса матери-природы, лишившейся рассудка.
Наконец-то они тронулись в путь – обратно в Мутную Заводь. Вся в мыслях об этом чудесном месте – об успевшем полюбиться новом доме, – Шарлин вспомнила еще кое о ком. Ричард! Ох, ей позарез нужно протянуть еще хоть немного, чтобы всем им рассказать. Когда Ричард появился четыре месяца назад, когда Шарлин Рутковски услышала его голос и узнала его полное имя, она поняла (даже спустя столько лет), что они с Луисом разговаривали с этим человеком в ту первую ночь, сразу после смерти Джона Доу.
Уходи
11. Беовульф
Зима тревоги нашей…
Какой мудак это сказал? Какая разница, мудак-то прав был. На дворе – зима; Ричард Линдоф был полон тревог за себя. Он добрался до Форт-Йорка в середине июля, когда еще было тепло. Господе Иисусе, стоило раньше вспомнить, что Канада – край иглу и всякого такого дерьма. И вот холодная погода устаканилась, и вот Ричард вспомнил, что ненавидит холод. Он ведь именно поэтому прежде ошивался в Майами, верно? В Майами, Вегасе