Вегас выстоял.
Даже без вечерней пиротехники, даже наполовину разрушенный. Пусть казино и бордели и стали всего лишь воспоминаниями, эта память убаюкивала Ричарда каждую ночь в Форт-Йорке, да и поднимала каждое божье утро. Былое великолепие Вегаса: салюты в небе без причины и лучшие девчонки по первому щелчку пальцев, атласно-бархатные самки с разверстыми для него кисками, – все это еще могло вернуться, если бы у таких мужчин, как он, хватило ума поставить нос под ветер.
Ричард добьется своего. Четыре месяца в так называемой Мутной Заводи – и он уже добился решающего голоса. Сначала маленькие шаги, потом большие. Так всегда говорил папа. Если бы он мог видеть Ричарда сейчас, то гордился бы им, хоть разок в жизни.
На пике своего могущества энергетические конгломераты Папаши Линдофа могли похвастаться доходами, превышающими пятьдесят миллиардов долларов. Назовите любой вид топлива, и тут же окажется, что Папаша его уже производит: нефть, бензин, дизель, реактивные двигатели, этанол, и это все не считая тысяч километров трубопроводов для транспортировки сырой нефти, нефтепродуктов и природного газа. Старший сын, Кларк, включился в семейное дело, нажившись на удобрениях, пестицидах и на дешевом производстве смол, химикатов, пластика и полимеров. Кларк также перенял традицию Папаши финансировать лоббистские фирмы, следившие за тем, чтобы ни одна группа «зеленых» не препятствовала росту производств.
Для обычных американцев, слишком занятых погашением счетов и зарабатыванием мелких денег, фамилия Линдоф ничего не значила, но для титанов бизнеса и политики – то есть единственных значимых отраслей – это был символ прибыли. Ричард Линдоф, младший сын, быстро понял, что это одновременно и проклятие, и благословение. От него ожидали, что он откроет новые пути заработка. Это было нелегко. Чертовски тяжело. Ричарду хоть и сопутствовали успех в виде банковского счета миллионера и возможность потерпеть впечатляющий крах без последствий, но у него также были проблемы, каких не было у Кларка.
Начнем с того, что он родился уродом. Папаша и Кларк не были Джорджами Клуни, но, Господи Иисусе, Ричарду действительно достался несчастливый билет в генетической лотерее. Он больше похож на сморчок. Так и сказала ему бабушка прямо в лицо. Нелепо торчащий нос Ричард укоротил на столе пластического хирурга – между выпускными классами и колледжем, – но с его слишком короткой левой ногой ничего нельзя было поделать. Обувь на высоком каблуке была неудобной, нескладной и, по мнению Ричарда, неприятной на вид. Поэтому он обошелся без нее. Результат? Постоянная хромота и изогнутая, сгорбленная спина.
Хуже всего была иссохшая левая рука. Рука служила источником унижения, который никогда не иссякал. Не имело значения, какая у Ричарда была фамилия или в какую модную академию папа отправлял его после того, как он проваливал учебу в предыдущей. Ричард прятал руку за шарфами или книжными сумками, когда мог, но в конце концов она все равно попадалась кому-нибудь на глаза. Одна была на ладонь короче другой – тощая, как палка от метлы, – и имела розовый оттенок обожженной плоти.
Линдофы, конечно, могли позволить себе лучшее медицинское обслуживание, но ни один хирург не смог бы «починить» или увеличить руку. Папаша посоветовал сыну обратиться за советом к Господу. Папаша был религиозным человеком. Перерезанию ленточек на перегонных заводах предшествовали цитаты из Экклезиаста, скачки цен на акции удостаивались молитвы, и Божья благодать призывалась для премирования руководителей, а также в периоды массовых увольнений. Кларк носил украшения, похожие на украшения его отца, то есть всяческие кресты (один крест был даже вытатуирован у него на лобке). Только Линда Линдоф, жена Папаши, которую все, вплоть до членов совета директоров, называли Матушкой, относилась к Богу спокойно, и за это ее Ричард и любил. Будь Бог добрым, он не стал бы калечить такого невинного ребенка! Матушка Линдоф не увиливала; обняла сгорбленную спину, прижалась к длинноносому лицу Ричарда – и признала: да, определенно не стал бы.
Ричард провел бо́льшую часть юности, сетуя на несправедливость мира. Слезные протоки в уголках его глаз так сильно раздулись, что ощущались клещами, присасывающимися к глазным яблокам. Парни смеялись, говоря, что его рука похожа на гигантский второй член, – он должен гордиться этим! Да, было бы чем. Даже богатство Ричарда не могло привлечь к нему ни одну девушку: все они кривили губы и отворачивались. Вскоре унижения от всех и вся начали его злить. На фоне той злости Ричард даже возгордился своим уродством: ну да, короткая нога и иссохшая рука являются конвенциональными недостатками… а гнев – это, как ни крути, преимущество.
Гнев можно использовать.
Матушка умерла от сердечного приступа, когда Ричарду было девятнадцать. К тому времени он перестал плакать – совсем; пообещав себе больше не пролить ни слезинки, какой бы повод ни был, он сдержал обещание. Он превратил смерть матери в ведро с углем, любимым ископаемым топливом Папаши, и бросил его в раскаленную печь своего сердца.
Став взрослым, Ричард увлекся кино. Иначе и быть не могло. В истории кино было полно случаев, когда непривлекательные мужчины демонстрировали свои фетиши на огромных экранах, зарабатывали деньги и попутно трахались с предприимчивыми старлетками. На ниве кино не было недостатка в потенциальных авторах, готовых изменить своим принципам в обмен на финансирование. Ричард мечтал о том, чтобы стать хорошим актером, сидеть в первом ряду на церемонии вручения премии «Оскар» и ждать, пока ведущий закончит со своими тупыми шутками и вручит наконец-то желанную статуэтку. Проблема была в том, что ему не нравилось все это оскаровское дерьмо. Боевики, телевизионные ситкомы о толстяках и их сексуальных женах, гротескная эксплуататорская фантастика – вот что ему было по душе.
И вот – джекпот: Николо Бонфиль, итальянский визионер в поисках финансирования, как-то раз ворвался в кабинет Ричарда в солнцезащитных очках и берете, разглагольствуя о том, что снимает фильмы не только «уму и сердцу», но еще и «члену и вагине»! Ричард, как раз искавший в ту пору выгодные вложения, способные доказать Папаше, что и он чего-то стоит, тут же подписал контракт, выделяющий Бонфилю миллион на съемки экранизации одной почитаемой английской поэмы (в чрезвычайно модернистском, авторском прочтении, разумеется).
– Ричард Линдоф, вы похожи на Белу Лугоши, – провозгласил Бонфиль. –