Теперь остались только табурет, столик и стоматологическое кресло. Последнее людям не очень нравилось, хотя самые страшные атрибуты вроде дренажных трубок, плевательницы, лампы и поворотного рычага демонтировали. Осталось только собственно кресло с регулируемым сиденьем, способное вместить человека любого роста. Благодаря обивке из гладкой искусственной кожи его было легко протирать. Вот чего тут раньше не было, так это ремней безопасности. И ящика, в котором хранился пневмопистолет.
К счастью, когда привезли Шарлин, в хосписе были ее старые друзья Ленни Харт и Сет Левенштейн. Ленни Харт, не переставая извиняться, освободил запястья и лодыжки Шарлин от связывающих их стяжек, а затем пристегнул ремни безопасности. Сет Левенштейн вынул пневмопистолет и теребил его в руках, как четки. Гофман подумала, что сравнение с четками весьма уместно. Пневмопистолет был самым священным предметом в Форт-Йорке, оружием, способным одним выстрелом убить кого угодно, в том числе и зомби.
Смешать состав, который уменьшил бы боль в последние минуты перед смертью, мог любой. Но Мэрион Касл была настоящим экспертом. Шарлин Рутковски без каких-либо указаний открыла рот и стала жевать кору ивы – это принесло небольшое облегчение. Затем наклонила голову, чтобы Мэрион нанесла ментол и капсаицин на виски и грудь, – это заглушило боль и принесло ощущение холода. Еще ей предлагали эфир, но Гофман заранее знала, что Шарлин откажется. Она и впрямь отрицательно покачала головой.
«Комната могла бы быть лучше», – с сожалением отметила Гофман. Подумала, что неплохо было бы осветить комнату лампами с регулируемой яркостью. Лувви Лафайетт, шумная девушка, но неплохая ассистентка, в какой-то момент хотела вписать в интервью вопрос о музыке – чтобы каждый сказал, под какую музыку хотел бы уйти. Шарлин Рутковски расплакалась, услышав эту идею, и сквозь слезы рассказала, как включила музыку из фильма «Тихий человек», когда умирал Луис. Эта идея вдохновила Гофман на создание фотоальбома. В архиве библиотеки можно было бы хранить папки с любимыми фотографиями жителей Форт-Йорка: так умирающим будет на чем сосредоточиться в последние минуты.
Карлу Нисимуре так понравилась эта идея, что он подарил Гофман единственную семейную фотографию, которая у него была. Фотография была бледной и потертой, как будто он пятнадцать лет поглаживал ее большим пальцем. Беря ее в руки, Гофман чувствовала себя странно. Это ведь была просто идея. Но Карл Нисимура настоял, чтобы она сохранила снимок. Ведь Гофман без труда принесет его в «прощальную комнату», если Нисимура будет на грани смерти, верно? И она решила, что обязательно принесет. Карлу Нисимуре она помогала с удовольствием – не то что когда-то начальству в РДДУ.
За четыре года в Форт-Йорке Гофман – не без помощи Лувви Лафайетт – узнала о себе достаточно много нового и поняла, что умеет отвлекаться от происходящего. В данном случае – от смерти Шарлин Рутковски. Гофман пожалела, что так мало сказала и сделала. Шарлин Рутковски умирала не при мягком свете, а под яркими масляными лампами. Смотрела не на фотографию своего любимого Луиса Акоцеллы, а на пустые стены. Вместо зажигательной баллады Брюса Спрингстина – гробовая тишина. И теперь Гофман должна была как-то это восполнить. То есть делать то, в чем никогда не была сильна, – говорить.
– Шарлин Рутковски, – начала она.
Шарлин повернула голову. Ее светлые волосы очень сильно выделялись на посеревшей коже. Глаза, как у всех укушенных, заволокла кремово-желтая пелена, но пока еще это были ее глаза, и в них упрямо светилась жизнь. Шарлин пыталась улыбнуться бледно-фиолетовыми губами. Гофман не могла ответить на улыбку: она так и не научилась улыбаться.
– Ты не обязана ничего говорить, – прохрипела Шарлин Рутковски.
– Я скажу…
– Ты куда менее болтлива, чем я. Бывает. Это даже хорошо.
– Я буду скучать по тебе.
Шарлин Рутковски заплакала, и длинные соленые дорожки пролегли на грязном лице. Грудная клетка изогнулась, ремни безопасности заскрипели. Пальцы скрючились. На ногтях все еще виднелись красные пятна лака, который Шарлин нанесла несколько недель назад. Она судорожно вздохнула, словно пытаясь одним всхлипом выплакать все слезы. Ленни Харт отвернулся. Сет Левенштейн закрыл лицо руками и тоже заплакал. Мэрион Касл приложила руки ко рту, словно шепча благословение. А может, и шепча? Под медицинской маской она могла скрывать что угодно.
Влажные глаза Шарлин Рутковски распахнулись. Слезы повисли на ее ресницах, как капли дождя на паутине.
– Скажу кое-что, – выдохнула она. – Очень быстро.
– У нас все под контролем, – сказала Гофман.
Шарлин Рутковски отмахнулась (ну, как могла со связанными запястьями).
– Кое-какие мысли. Обдумать не было времени. Лошади. Мы пытались давать им беличье мясо, но это не помогло. Почему именно лошади? Что, если лошади на одной стороне с людьми? Глупая мысль. Недоделанная теория. Расскажите ее кому-нибудь. Или нет. Вот.
– Ладно.
– Мы никогда не доберемся до Всемирного семенохранилища в Швеции. Не надо притворяться. Другой отличный вариант – Биржа семян в Айове. Надо отправить туда делегатов. Скажите, что я голосовала за это.
– Скажем.
– Теперь самое важное. Ричард Линдоф. Я разговаривала с ним двадцать третьего октября. Знаю, звучит дико, но так и было. Время так быстро летит, что просто с ног сшибает. Так вот. Линдофу на нас наплевать. На всех нас. Он действует сам по себе. Его нужно остановить. Любой ценой. Любой ценой. Скажите Нисимуре, чтобы он сделал то, что должен.
– Хорошо.
– И последнее. Этта Гофман? Ты бережешь «Архив». Харт, Левенштейн, Касл – вы помогаете. Без этого нам крышка. Без этого все повторится. Может быть, в следующий раз это будут не зомби. Но какая-нибудь необычная хрень по-любому будет. Какой-нибудь другой вид саркофагида. Луис назвал свою зомби-инфекцию «Большая Джи». Думаю, теперь точнее будет «Большая Зэт». Луис. О, Луис. – Ее смех прозвучал как ледяной скрежет. – Он тоже до последней секунды раздавал мне приказы.
Пальцы Шарлин Рутковски взметнулись вверх. Ее спина выгнулась дугой. Мэрион Касл попыталась нанести еще бальзама с ментолом, но голова Шарлин тряслась. Мэрион кивнула Ленни Харту, и он закрепил самую неприятную деталь: толстый кожаный ремень вокруг нижней половины лица с маленькими отверстиями для дыхания и речи – пока люди еще могут дышать и говорить. Ремень надежно фиксировал голову пациента, что облегчало задачу Сету Левенштейну, когда приходило время использовать пневмопистолет.
Слово «намордник» не произносили вслух, но Гофман понимала, что, по сути, человек на койке мало чем отличается от дикого зверя.