Миллионы нервных окончаний пронзает разряд, словно ты коснулась языком головки электрошокера. La petite mort, маленькая смерть, вспышка и забытье оргазма. Тело уносит такое невероятное наслаждение, что уже неважно, боль его вызвала или ласка. Ведь тело наконец перестает быть обузой, как обычно. Ничуть не менее беспокойный разум тоже отключается, и уходит все: страх, гнев, печаль, отвращение, стыд, уныние, негодование, зависть, презрение, беспомощность, отчаяние, страдание, вина. Их вырывает из тела, словно древний титан вырвал спинной мозг. Остается только некто тонкий, почти невидимый и невесомый, как перышко. Есть тело, а есть некая высокая идея женщины. Непонятно, была ли женщина, был ли мужчина, хороша ли идея. Но мясистые груды плоти, их пульсирующие органы, истекающие жидкостями, сопревшая кожа, сам процесс размножения… все это так неуклюже, мерзко, склизко…
Больше удовольствия, больше боли, одна маленькая смерть за другой… но не стоит забывать, что эти маленькие смерти создают жизнь – визжащего поросенка из горячей, податливой плоти, которого нужно качать и кормить. И все только для того, чтобы он мог оставить собственный след из радости и боли с якобы предельно понятным смыслом. На самом деле смысла в этом никакого, но Вселенная невероятно огромна, так почему бы не сфокусироваться на одном мире и не посмотреть, построят ли муравьи в нем что-нибудь, кроме холмов? Послужат ли пчелы кому-нибудь, кроме маток? Предпримут ли представители господствующего вида что-нибудь, кроме подавления и террора всех остальных?
Конечно, все это рано или поздно произойдет. А сейчас ты прикована к холодному столу, задница отбита, тело превратилось неизвестно во что, сердцу и легким капут, а ты удивлена, чего вообще беспокоилась: здесь ведь намного лучше. И ты тонешь, сотрясаемая электрическими импульсами. Ты думала, что здесь будет одиноко, но нет: ты взяла за руку того, кто преследовал тебя в ночных кошмарах.
– Потанцуем?
Ты понимаешь, что даже учиться здесь не нужно, это не то что родиться визжащим поросенком – тут у тебя сразу как будто есть все необходимые знания, потому что здесь сошлись в одной точке жизнь и смерть. И как же ты удивляешься, узнав, что эти два «государства» не стоило разделять никогда. Ты понимаешь, что на голубом шаре, по которому ты когда-то ползала, произошло не что иное, как визит высшей формы жизни. Зомби. Смертежизнь. Каждый зомби умер своей уникальной la petit mort, и теперь «ты», «ты» и «ты» – это просто еще один способ сказать «мы». И тебя, бывшую женщину, приглашают принять участие в этом начинании, и ты счастлива и благодарна. А потом кончик языка как будто соскальзывает с электрошокера, и что-то нарушается. Это неправильно… хотя нет, очень правильно. И представление о себе как о чем-то бесформенном снова меняется на физическую форму. Только посмотри, твоя грудь, твой живот, твои руки, твои бедра, твои ноги, твои ступни. Танца не будет, и это тебя расстраивает, но ты не позволяешь себе ни всхлипа. Ты могла бы разбить голубой шар вдребезги, но смиряешься с рецидивом. Те, чьей частью ты ненадолго стала, преподнесли тебе тот самый урок, что ты видела на табличке над дверью бывшего босса и бывшего любимого. «ЭТО МЕСТО, ГДЕ ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ», ну или «ЭТО МЕСТО, ГДЕ СМЕРТЬ РАДА ПОМОЧЬ ЖИЗНИ».
Здесь и сейчас мертвые с радостью пришли на помощь, и теперь ты должна жить ради обещания, что расскажешь им: если бы мы работали как единое целое, секреты нашего великолепного, изменчивого, захватывающего мира могли бы стать нашими. И ты, женщина, избрана, чтобы рассказать им, если сможешь вспомнить все, когда проснешься. Мир мог быть наш.
Шарлин Рутковски не умерла.
Она ощутила вкус. Что-то похожее на грязь и керосин, немного цветочное, чуть сладковатое. Затем она ощутила густой, маслянистый запах. Наконец, почувствовала руку, зажавшую рот, пальцы, впившиеся в щеки. Шарлин пошевелила челюстями. Высунула язык и исследовала маленькие дырочки, просверленные в кожаном фиксаторе. Да, рот он закрывал. Сквозь слипшиеся ресницы, не желающие открываться, Шарлин увидела свои скованные запястья и лодыжки. Все было как в тумане, но вот она почувствовала, что к правому виску прижали тупым концом холодное железо.
Пневмопистолет. Шарлин сама прикладывала его к десяткам висков. Она была в «прощальной комнате». Она умирала. И вот теперь пришла очередная смерть – так быстро, так стремительно.
– Стой!
На нее тяжело грохнулось чье-то извивающееся тело. Этта Гофман. Шарлин почувствовала, как у них обеих перехватило дыхание. Она была уверена, что никогда в жизни меланхоличная библиотекарша не делала ничего так резко. Удивительно, что у нее не хрустнули сухожилия. И все же вот она Гофман, распростершаяся в стоматологическом кресле, не боящаяся подхватить из слюны Шарлин инфекцию. Она так сильно ударила по пневмопистолету левой рукой, что трижды попала Шарлин по уху, и этого более чем хватило, чтобы развеять эффект ивовой коры, ментола и перца чили.
– Ох. – Это было первое слово Шарлин после воскрешения.
Гофман усадила Шарлин в кресле. Гофман побледнела, лоб покрылся испариной, и она наклонилась так низко, что Шарлин могла бы укусить ее, если бы захотела. Но не стала.
– Все у тебя хорошо, – сказала Гофман. – Все у тебя хорошо.
– Все хорошо. – Голос Шарлин дрожал. – Этта, тише.
– Черт возьми. – Харт тяжело дышал.
– Посмотри на ее глаза, – благоговейно прошептал Левенштейн.
– Они не… – начала Мэрион. – Не…
– Они ясные, – сказал Левенштейн. – Абсолютно ясные.
– Черт возьми, – повторил Харт.
Тело обычно истекает кровью, а Шарлин истекала памятью. Морг Сан-Диего. Голова Джона Доу поворачивается – и это наименьшая странность вечера. Его глаза цвета кислого молока смотрят сначала на Луиса, затем на нее. «Мадре де Диос», – сказал тогда Луис. А Шарлин почти потеряла дар речи.
И вот теперь она такой Джон Доу.
Гофман сползла с Шарлин, рухнула на пол, вскарабкалась обратно и так резко рванула ящик стола, что коробка из-под пневмопистолета, стоявшая на нем, соскользнула с края. Разум Шарлин сейчас ярко горел, каждое воспоминание было невероятно отчетливым, как распускающийся плод, готовый, чтобы его сорвали. Она увидела, как Левенштейн прижал пневмопистолет к груди, безотчетно прицелившись себе в подбородок, и ясно услышала, как музыку, свой последний разговор с Луисом. Прямо в середину головы. Прямо в мозг.
– Левенштейн. – Ее язык не поспевал за мозгом. – Осторожнее, лады?
Он взглянул на пневмопистолет, вздрогнул и отодвинул его от себя.
Ящик стола задребезжал. Гофман повернулась. В ее руках были все необходимые библиотекарю инструменты: бумага и карандаш. В течение четырех лет Шарлин с гордостью наблюдала, как Гофман избавляется от своей одержимости порядком. Но она все