– Что произошло? – спросила старая добрая Гофман.
Шарлин попыталась собраться с мыслями. Память зияла дырами. Самое приятное – ощущения, сенсорика. Будь это возможно, она бы передала именно эти воспоминания. Или это ей почудилось? Казалось, бо́льшая часть того, что Шарлин пережила, отделена от ее сознания тонким слоем тины. Нужно только просунуть под тину палец, а то и целую ладонь, если хватит смелости, и тогда получится вспомнить.
– Я скажу тебе, чего не происходило. Ее не кусали. Кто сказал, что ее укусили? – Левенштейн поморщился. – Я чуть не прострелил Шарлин башку!
– Ее укусили, – сказала Мэрион.
– Только не зомби, точно нет!
– Я специалист в этом вопросе, – отрезала Мэрион.
– Уже нет, видимо, – прорычал Левенштейн.
– Это наша общая сфера! – Мэрион указала на Шарлин. – Тебя кусал зомби или нет?
Шарлин убрала палец, которым водила по тине в своей памяти. Моргнула, увидев, как на нее выжидающе смотрят восемь глаз. Кусали ли ее? Она вспомнила виноватое лицо Шеф, когда та сомкнула челюсти на ее пальцах. Или «виноватое» – неправильное слово? Возможно, это было проявление сочувствия. Возможно, Шеф знала, что не выносит Шарлин смертный приговор, а выдает свидетельство о рождении.
– Она не в себе, – сказал Харт. – Не понимает, что вы говорите.
– Никто здесь не понимает, что говорит! – воскликнул Левенштейн.
– Что ты видела? – настаивала Гофман.
– Этта, пожалуйста! – вскрикнула Мэрион.
Лицо Шарлин исказилось от боли. Она поняла, что морщится. Она так много перечувствовала, находясь в смерти… но едва снова погрузилась в эти ощущения, как все хлынуло с новой силой. Глубокий океан покоя и бесконечность безграничной любви – как бы слащаво это все ни звучало. Шарлин, мамина «бомба из Бронкса», стала мягче, а потому громкие голоса и другие звуки, усиленные акустикой «прощальной комнаты», заставляли ее вздрагивать, как маленькую. Зомби пытались уничтожить именно эти эмоции. И Шарлин пугало, что они разгораются с такой силой и скоростью.
– Прошу. – Голос был приглушен фиксатором; ей передалась общая атмосфера напряженности. – Может кто-нибудь снять с меня эту чертову штуку?
Шарлин услышала лязг пневмопистолета, упавшего на пол, и почувствовала руки Левенштейна на своей голове. Ее волосы запутались в ремешке, и Шарлин вскрикнула, но не от боли, а от ярости, брызгая слюной. Через несколько секунд намордник исчез, и в комнату хлынули другие запахи и ощущения – запах человеческого пота и по-особенному острый страх. Шарлин пошевелила мышцами онемевшего лица, надеясь, что это покалывающее ощущение – смерть, медленно возвращающаяся в ее тело.
– Не могу это объяснить, – выдохнула она. – Простите, не могу. – Шарлин виновато посмотрела на Мэрион, понимая, что не оправдала ее ожиданий. Челюсть Мэрион отвисла, как медицинская маска, болтающаяся на ухе.
– Харт, – сказала она. – Сними эти ремни.
С полминуты единственными звуками в комнате были тихий звон и хлопки, с которыми Харт отстегивал ремни. Когда затихли и эти звуки, Шарлин услышала скрип карандаша Гофман. В отличие от остальных, библиотекарша была в полном порядке.
– Что ты узнала?
Шарлин почувствовала облегчение. Гофман еще может спасти их всех.
– У тебя хорошо получается, Этта, – сказала она. – Ты задаешь правильные вопросы.
Гофман, как обычно, плевать было на похвалу. Шарлин улыбнулась. Гофман, считай, все та же. Библиотекарша нетерпеливо приподняла брови. Ну как тут было не расплыться в улыбке? Здесь стояли четыре лучших живых существа на Земле, и это настоящая удача, что честь описать невыразимое великолепие смерти выпала на долю такой немногословной женщины, как Этта.
– Шарлин? – настаивала Гофман.
Шарлин обхватила себя руками. Это оказалось приятно. Она провела руками по шее, щекам, волосам. Ей было плевать, что все смотрят. Обхватила грудь, живот, бедра. Плевать. Вниз по бедрам, к промежности. На несколько секунд она будто стала целой вселенной, и это было чудесно. Не менее чудесно было владеть этим телом. Самое главное – таким хрупким. Одному такому телу ни хрена не победить. Но оно может вдохновить другие тела на достижение общей цели. Вот что Шарлин хотела им сказать.
– Ты же была?.. – растерянно спросил Левенштейн.
– Не может быть, – прошептала Мэрион.
– Последней? – закончил Харт. – Шарлин, ты была… последней?
– Первой. – Взгляд Гофман не оставлял никаких сомнений. – Она стала первой.
Мэрион ухватилась за дверную ручку, чтобы не упасть, и ручка задребезжала. Мэрион сорвала с себя маску, и та упала на забрызганный кровью пол, как какая-нибудь устаревшая инструкция. Мэрион прижала свободную руку к одной глазнице, затем к другой.
– Не стоит торопиться, – пробормотала она. – Это может быть случайностью.
– Это не случайность, – сказала Шарлин. – Я чувствую.
– Мы должны рассказать людям, – настаивал Харт.
– Я чувствую это в крови, – сказала Шарлин.
– Начнется столпотворение, – сказала Мэрион. – Нам нужно подтверждение.
– Какое? – закричал Харт. – Предлагаешь пойти и убить кого-нибудь?
– Разве вы не чувствуете? – спросила Шарлин. – В воздухе?
– Крыса. – Левенштейн щелкнул пальцами. – Найдем крысу и убьем ее. Если она не воскреснет…
– Хорошо, – кивнула Мэрион, – хорошо. Где мы… – Она рассмеялась. – Тот самый единственный момент в жизни, когда хотелось бы иметь крысу.
– В заливе, – сказал Левенштейн. – На развалинах пирса. Там всегда есть крысы.
Он встал. Шарлин услышала, как прогрохотал по полу ненужный пневмопистолет. Возможно, он больше никогда не пригодится. Проходя мимо ножки стоматологического кресла, Левенштейн сжал лодыжку Шарлин, и по ее телу пробежал разряд – хотя по-настоящему чувственного, как она понимала это слово, здесь не было ничего. Но это было чувственно сейчас, потому что теперь все ощущалось быстрее, ярче, глубже. Она ахнула и невольно рассмеялась.
– Берите обувь против крыс! – Мэрион встала у двери. – Некоторые крысы могут оказаться зомби! Харт, иди с Левенштейном, не позволяй ему отправиться одному. И будьте осторожны!
Харт кивнул, набрал в легкие побольше воздуха, расплылся в довольной улыбке и подмигнул Шарлин. Это было почти так же приятно, как прикосновение. Она еще крепче обхватила себя руками, впиваясь ногтями в ребра, вытягивая ноги, поджимая пальцы ног. Мэрион отошла от двери, и Харт с Левенштейном выбежали из «прощальной комнаты», как восьмилетние дети на летних каникулах.
Мэрион оперлась о спинку кресла. Шарлин среагировала не задумываясь – обхватила Мэрион руками. Мэрион прижалась к плечу Шарлин, они обнялись и стали гладить друг друга по головам – и тогда узнали, что слезы у них одинаково горячие. Шарлин протянула Гофман руку, зная, что библиотекарша посмотрит на нее как Чужой на Эллен Рипли, но Гофман пожала ей