Деревья были охвачены пламенем. Участки травы тоже. Самое неприятное, что сад потерял «с» и стал адом: некоторые растения шипели и трещали, превращаясь в скелеты из пепла. Одна женщина загорелась и закричала, пока люди сбивали с нее пламя. А может, они избивали ее, желая поживиться добром, которое она прибрала к рукам.
Личико повернулся, и Грир посмотрела на него. На фоне пламени, охватившего склад боеприпасов, вырисовывались силуэты бегающих людей, снующих туда-сюда по Восточному Блокгаузу с консервными банками с супом, рисом, фасолью и, самое главное, с алкоголем в руках.
Грир положила Личику на плечо руку – и почувствовала слезы, ледяные на фоне дикого жара ее обнаженной ладони. Она понимала, почему он плачет. Толпа совершала то же преступление, что и Блокгаузная Четверка, которую она только что радостно казнила.
После того как Мэрион Касл и Этта Гофман отнесли Шарлин Рутковски на носилках в «прощальную комнату», Грир удрала из хосписа. Она не смогла вынести странного спокойствия Личика и раздражающего сочувствия Нисимуры. Шарлин укусили исключительно потому, что Грир погналась за Мьюзом. На повороте в Батерст она резко повернула направо и добралась до парка «Маленькая Норвегия», новой границы озера Онтарио. Она сидела на скамейке возле крематория для «мякоток» и держала в руках свой лук, словно труп любимого человека. Папы? Мамы? Конана? Или Шарлин?
В глубине души она любила Шарлин. А кто не любил? Но Мьюз все-таки был важнее. К тому же он чертов Заяц! Никакой зомби-пес Уилли его не защитит. Ему нужен Волк.
Но Мьюз порой высирал такой идиотизм. Только больной человек стал бы колоть себе мерзкую смесь из телесных жидкостей Шеф, желая послужить созданию вакцины. «Мы должны воссоединить тело и душу, если хотим, чтобы у нас был шанс», – сказал он. Блин, это звучало как полная чушь. Но вот сидит она тут, смотрит на холодный серый залив – и кто знает… Мьюз еще сказал, что форт – это ступенька на лестнице, ведущей в никуда, и, судя по отдаленным завываниям, он, скорее всего, был прав.
Рев толпы Линдофа все приближался. Грир отнеслась к этому философски. Она закинула ноги на скамейку и вдохнула пряный аромат корицы, исходящий от пепла. Задалась вопросом, возымеет ли пепел от зомби тот же эффект, что инъекция Мьюза. Стань Грир зомби, она могла бы без чувства вины и страха войти в Неспешноград, найти Мьюза и любить его дальше, как любила пятнадцать лет.
Она так глубоко погрузилась в эту странную, приятную грезу, что не обращала внимания на всхлипы, пока они не перешли в крик. Она натянула тетиву лука и щелкнула по предплечью. Это подействовало: Грир вскочила на ноги и прислушалась к ветру, как делала, путешествуя по восточной части Америки. Шум доносился из парка Коронации, и он был достаточно резким, чтобы стало ясно: зомби ни при чем.
То, что в старом Торонто было бы короткой прогулкой в три квартала, сейчас осложнялось размытым заливом. Грир пришлось вернуться к берегу озера и срезать путь по тропе Мартина Гудмана. Вынужденно она признала, что это придало сил – снова ползать, охотиться, прятаться в зарослях и пробираться каменистыми тропинками. Но она шла слишком медленно и, выйдя из-за зарослей, обнаружила всего двадцать человек. Двадцать четыре, если считать отрубленные головы.
За Второе Средневековье Грир повидала сотни, если не тысячи, голов на пиках. Но никогда еще они не были такими свежими. Их глазные яблоки все еще блестели. Рукоятки бит, видневшиеся сквозь открытые рты, все еще были в крови. Головы были настолько деформированы, что Грир, возможно, и не узнала бы их, если бы не догадалась: Стюарт, Рид, Мэнди и Федерико, первые жертвы очередной темной эпохи.
Грир убила Линдофа и теперь лишь сожалела, что не сделала этого раньше. Она увидела, что Личико пошатнулся, пытаясь встать. Поддержала его. Он что-то пробормотал, рассказал ей, что Шарлин не умерла, указал на форт, и только тогда Грир поняла, что еще слишком рано для рассвета.
Вот что происходит на самом деле – огненный катаклизм. Утопия рушится – и не из-за жажды справедливости, как могли бы утверждать люди Линдофа, а из-за жажды обладать тем, что никогда не сделает тебя счастливым. Достаточно увидеть, как они голыми руками долбят стены. Как собрались у северных амбразур, тыча факелами в сторону Неспешнограда. Дальше, дальше, дальше, пока не останется вообще ничего.
Личико стонал, глядя, как грабят Восточный Блокгауз. Но взгляд Грир был направлен выше и дальше, на противоположную сторону улицы. Это был самый большой пожар, какой только видели глаза человека. Дым напоминал гребни волн в шторм. Каждый язычок пламени был частичкой общества, пожертвованной ради небытия. Взметнувшиеся искры, как поняла Грир, были взлетевшими в небо пачками бумаги. Книги, журналы, сотни папок. Новая библиотека сгорела дотла.
Этта Гофман, стоявшая посреди Батерста, смотрела на пламя, и ее застывшая поза резко контрастировала с беснующимися языками пламени. На голову, плечи, ноги и эту дурацкую поясную сумку Гофман сыпались комья бумаги. Она держалась спокойно, как будто видела все это раньше. Или, по крайней мере, читала об этом.
Пятнадцать лет неустанной работы канули в Лету. «Архив сказок Гофман о новой эпохе» перестал существовать. Его воспроизведению и распространению так и не суждено было состояться. Когда-то Грир насмехалась над проектом, теперь же переживала его потерю, как потерю важного органа. «Mi corazón, – шептала она, – mi corazón». Всему, что они пережили, теперь суждено было раствориться в веках, не достигнув умов людей.
Словно и не было миллионов смертей.
Словно и не были разбросаны по земле миллиарды костей.
Словно ничего этого никогда не происходило.
Солнечные часы – лучшее тому доказательство. Циферблат превратили в месиво, гномон сломали. Теперь существовал только настоящий момент, и в нем Грир бежала. Личико тянул ее по дорожке, сквозь пылающий сад. Длинные красно-оранжевые языки пламени над их головами переплелись, напоминая свадебную арку, как будто Грир и Личико только что поженились.
Они оказались в западной части форта. То, что на 1815-й день при основании назвали Кирпичным складом боеприпасов, осадила такая толпа, будто его строили из кошмарной мешанины