– Как я вам уже говорил, – сказал он, – мне случилось как-то заехать в этот лагерь несколько лет тому назад, и мне рассказывали, что на этом дереве были повешены блюстителями порядка в разное время не меньше пяти человек. Если я не ошибаюсь, на нем и до сих пор еще болтается веревка. Подойдем поближе и осмотрим это место.
Мистер Порфер забыл прибавить, что это, может быть, была та самая веревка, роковых объятий которой с трудом избежала его собственная шея; если бы он пробыл в Хэрди-Гэрди лишний час, петля захлестнула бы его.
Медленно продвигаясь вдоль речки в поисках удобной переправы, компания наткнулась на дочиста обглоданный скелет животного; мистер Порфер после тщательного осмотра заявил, что это осел. Главный отличительный признак осла – уши – исчезли, но звери и птицы пощадили большую часть несъедобной головы: крепкая уздечка из конского волоса тоже уцелела, так же, как и повод из того же материала, соединявший ее с колом, все еще плотно вбитым в землю. Деревянные и металлические предметы оборудования золотоискателя лежали поблизости. Были сделаны обычные замечания, циничные со стороны мужчин, сентиментальные со стороны дамы. Немного позже они уже стояли у дерева на кладбище, и мистер Порфер настолько поступился своим достоинством, что встал под полуистлевшей веревкой и набросил себе на шею петлю. Это, по-видимому, доставило ему некоторое удовольствие, но привело в ужас его жену; это представление подействовало ей на нервы.
Возглас одного из участников поездки собрал всех вокруг открытой могилы, на дне которой они увидели беспорядочную массу человеческих костей и остатки сломанного гроба. Волки и сарычи исполнили над всем остальным последний печальный обряд. Видны были два черепа, и для того, чтобы объяснить себе это необычайное явление, один из молодых людей смело прыгнул в могилу и передал черепа другому. Он сделал это так быстро, что миссис Порфер не успела даже выразить свое резкое порицание такому возмутительному поступку; все же, хотя и с опозданием, она не преминула это сделать, и притом с большим чувством и в самых изысканных выражениях. Продолжая рыться среди печальных останков на дне могилы, молодой человек в следующую очередь передал наверх заржавленную надгробную дощечку с грубо вырезанной надписью. Мистер Порфер разобрал ее и прочел ее вслух, с довольно удачной попыткой вызвать драматический эффект, что казалось ему подходящим к случаю и его таланту оратора.
На дощечке было написано:
МЕНУЭЛИТА МЭРФИ
Родилась в Миссии Сан-Педро. Скончалась в хэрди-гэрди В ВОЗРАСТЕ 47 л.
Такими, как она, битком набит ад.
Из уважения к чувствам читателя и нервам миссис Порфер, не будем касаться тяжелого впечатления, которое произвела на всех эта необычайная надпись; скажем лишь, что лицедейский и декламационный талант мистера Порфера никогда еще не встречал такого быстрого и подавляющего признания. Следующее, что попалось под руку молодому человеку, орудовавшему в могиле, была длинная, запачканная глиной прядь черных волос, но это обыкновенное явление не привлекло особого внимания. Вдруг, с кратким возгласом и возбужденным жестом, молодой человек вытащил из земли кусок сероватого камня и, быстро осмотрев его, передал его мистеру Порферу. Камень загорелся на солнце желтым блеском и оказался испещренным сверкающими искрами. Мистер Порфер схватил его, наклонился над ним одну минуту и бросил его в сторону с простым замечанием:
– Простой колчедан – золото для дураков.
Молодой человек, занятый раскопками, по-видимому, смутился.
Тем временем миссис Порфер, будучи не в силах дольше смотреть на эту неприятную процедуру, вернулась к дереву и села на его вылезшие из земли корневища. Поправляя выбившуюся прядь своих золотых волос, она заметила нечто, что показалось ей – и действительно было – остатками старого пиджака. Оглянувшись кругом, чтобы убедиться, что никто не наблюдает за этим поступком, недостойным леди, она просунула руку, унизанную кольцами, в карман пиджака и вытащила из него заплесневевший бумажник. В нем находились:
• пачка писем со штемпелем Элизабеттауна, штат Нью-Джерси;
• кольцо белокурых волос, перевязанное лентой;
• фотография красивой девушки;
• фотография того же лица, странно обезображенного. На обороте фотографии было написано «Джеферсон Домэн».
Несколько минут спустя группа встревоженных джентльменов окружила миссис Порфер; она сидела под деревом неподвижно, опустив голову и сжимая в руке измятую фотографию. Ее муж приподнял ей голову и увидел мертвенно-бледное лицо, на котором розовел лишь длинный, обезображивающий его шрам, хорошо знакомый всем ее друзьям, ибо его не могло скрыть никакое искусство косметики; теперь он выступал на ее бледном лице, как клеймо проклятия. Мэри Мэттьюз Порфер была мертва.
В гуще жизни
Хаита-пастух
В сердце Хаиты наивность юности еще не потеснили иллюзии возраста и жизненного опыта. Его мысли были чисты и приятны, ибо жизнь его была проста, а душа лишена честолюбия. Он вставал с восходом солнца и спешил в святилище Хастура, бога пастухов, который слышал его молитвы и был доволен. Исполнив сей благочестивый ритуал, Хаита отпирал ворота загона и весело и беззаботно гнал свое стадо на пастбище, подкрепляясь на ходу овечьим сыром и овсяными лепешками, останавливаясь иногда, чтобы добавить несколько ягод, холодных от росы, или испить воды, которая ручьями стекала с холмов и вливалась в поток посредине долины, уносясь неведомо куда.
Весь долгий летний день, пока овцы щипали сочную траву, которая росла тут по воле богов, или лежали, подобрав под себя передние ноги и жуя жвачку, Хаита, лежа в тени дерева или сидя на камне, обычно играл такие красивые мелодии на своей тростниковой дудочке, что краем глаза иногда даже случайно замечал мелких лесных божков, выглядывавших из рощи, чтобы его послушать. Впрочем, когда он пытался поймать их взглядом, они исчезали. Из этого он делал важный вывод – ибо он был способен думать и тем отличался от своих овец – счастье может прийти только нечаянно, а если его искать, с ним никогда не встретишься. После благосклонности Хастура, которого никто никогда не видел, Хаита больше всего ценил доброе внимание соседей – застенчивых бессмертных леса и ручья.
С наступлением темноты он пригонял стадо обратно, закрывал засовы и, убедившись, что ворота надежно заперты, уходил в свою пещеру подкрепиться и выспаться.
Так длилась его жизнь, один день был похож на другой, если только боги, прогневавшись на людей, не насылали бурю. В такие моменты Хаита, закрыв лицо руками, истово молился, прося богов наказать его за грехи, но спасти мир от разрушения. Бывало, когда шли сильные дожди и ручей выходил из берегов, вынуждая