– Ты так милостив ко мне, о Хастур! – молился он. – Ты дал мне горы, поместил мое жилище и моих овец рядом, чтобы я и мои животные были защищены от гнева богов; но остальной мир – как это случится – не знаю – ты должен спасти сам, или я перестану чтить тебя.
И Хастур, зная, что юный пастух из тех, кто держит свое слово, щадил города и направлял бурлящие потоки в далекое море.
* * *
Так и жил Хаита с тех пор, как себя помнил. Он не представлял себе иного существования. Святой отшельник, который обитал в долине, в часе ходьбы от жилища пастуха, рассказывал о больших городах, где жили люди, у которых (вот бедолаги!) не было овец, но он ничего не говорил ему о том давнем времени, – размышлял Хаита, – когда сам был маленьким и беспомощным, как ягненок.
Размышляя о чудесах и тайнах, об ужасном превращении – переходе в мир распада и безмолвия, который, как он понимал, когда-нибудь предстоит и ему (он видел, как это происходит с овцами его стада и происходит со всеми живыми существами, кроме птиц), Хаита впервые осознал, как жалок и безнадежен его удел.
«Я должен знать, – думал он, – как и откуда я пришел; ибо как я могу исполнять свой долг, если мне неведомо, в чем он состоит и почему я должен его выполнять? И как мне хранить спокойствие, когда я не знаю, как долго все это будет длиться? Возможно, роковое превращение случится уже до следующего восхода солнца, и тогда что станет со стадом? А чем я сам стану тогда?»
Размышляя обо всем этом, Хаита сделался угрюм и мрачен. Он перестал весело общаться со своими овцами и перестал при первой возможности бегать к святилищу Хастура. В каждом дуновении ветерка теперь ему слышались шепоты злобных духов, о существовании которых он прежде и не подозревал. В каждом облаке он теперь видел знак, предвещающий катастрофу, и темнота теперь полнилась ужасами. А его тростниковая свирель, на которой он играл, уже не звучала сладкими мелодиями, а издавала унылый вой; малые божества лесов, полей и вод уже не толпились в чаще, чтобы его послушать, а бежали прочь. Хаита не видел этого, но понимал по движению и шелесту листьев и цветов. Он перестал следить за стадом, и многие из его овец пропали и погибли, заблудившись в горах. Те, что остались, стали худеть и болеть из-за плохого корма, ибо он теперь не искал для них хороших пастбищ, но вел их день за днем к одному и тому же месту. Он стал рассеян, мысли его крутились вокруг жизни и смерти, а о бессмертии он не ведал.
Но вот однажды, погруженный в самые мрачные размышления, он вдруг вскочил с камня, на котором сидел, и, решительно взмахнув правой рукой, воскликнул:
– Я больше не буду молить богов о знании, которое они скрывают. Пусть они позаботятся о том, чтобы не сделать мне худо. Буду исполнять свой долг как разумею, а если я ошибусь, пусть они будут виноваты!
Не успел он договорить, как вокруг него разлился яркий свет, и это заставило его посмотреть вверх: он решил, что сквозь разрыв в облаках выглянуло солнце, однако небо было безоблачно. Но на расстоянии вытянутой руки от него стояла прекрасная девушка. Красота ее была столь совершенна, что цветы у ног в отчаянии сложили лепестки и склонили соцветия в знак покорности ее превосходству; ее взгляд был так сладок, что у глаз порхали райские птички, едва не касаясь их своими жаждущими клювами, а дикие пчелы кружили вкруг ее уст. И свет, исходивший от нее, был так ярок, что от всех предметов тянулись длинные тени, и они перемещались при каждом ее движении.
Хаита был очарован. В восторге он преклонил перед ней колени, и она положила руку ему на голову.
– Погоди, остановись, – сказала она голосом, в котором музыки было больше, чем во всех колокольчиках стада, – ты не должен молиться мне, я – не богиня! Но, если ты искренен и верен долгу, я останусь с тобой.
Хаита схватил ее за руку. Он онемел от счастья, радость и благодарность его были безмерны. Так, взявшись за руки, они стояли и улыбались, глядя друг другу в глаза. Он смотрел на нее с благоговением и восторгом. Наконец он произнес:
– Молю тебя, прекрасная дева, назови мне свое имя, откуда ты и зачем пришла?
При этих словах она предостерегающе приложила палец к губам и… начала отдаляться. Ее чудный облик менялся на глазах, и эти изменения заставили его содрогнуться. Он не понимал – почему, ведь она оставалась прекрасной! Все вокруг потемнело – будто над долиной простер гигантские крылья огромный стервятник. В сумраке фигура девушки сделалась смутной и зыбкой, а голос ее, казалось, долетал из безбрежной дали. С печалью и укором она произнесла:
– Самонадеянный и неблагодарный юноша! Как быстро я тебя покидаю!.. Неужели ты не нашел ничего лучшего, чем немедленно разорвать наш союз?
В невыразимой печали Хаита упал на колени и умолял ее остаться, а потом вскочил на ноги и бросился искать ее в сгущающейся тьме: бегал кругами, громко взывая к ней, но все было напрасно… Он больше ее не видел… Только из мрака доносился ее голос:
– Нет, поисками ты ничего не добьешься! Иди, исполняй свой долг, неверный пастух, или мы никогда больше не встретимся!
Пришла ночь; на холмах выли волки, испуганные овцы жались к ногам Хаиты. В этот час он забыл о своей потере, запустил овец в загон, а затем поспешил к святилищу и вознес хвалу Хастуру за то, что тот позволил ему спасти стадо. Затем удалился в свою пещеру и заснул.
* * *
Когда Хаита проснулся, солнце стояло высоко и заглядывало в пещеру, освещая ее ласковыми лучами. Он увидел, что рядом с ним сидит та самая девушка. Она улыбнулась ему так, что в ее улыбке ожили самые сладкие мелодии его тростниковой свирели. Он не решался заговорить, боясь обидеть ее снова, и не знал, что делать. Она заговорила сама:
– Поскольку ты выполнил свой долг перед животными и не забыл вознести хвалу Хастуру за то, что он не дал ночным волкам расправиться со стадом, я снова пришла к тебе. Примешь ли ты меня?