У Хаиты не было слова, что обозначает «смерть».
– Я бы очень хотел, – продолжал он, – чтобы ты была одного со мной пола, чтобы мы могли бороться, бегать наперегонки и никогда не ссорились.
Услышав эти слова, девушка встала и вышла из пещеры. Хаита вскочил со своего ложа из душистых ветвей, чтобы догнать и остановить ее. Но, к своему удивлению, увидел, что хлещет дождь и ручей в долине вышел из берегов. Овцы блеяли в ужасе, потому что вода уже подступала к ограде загона. И городам в долине, как понимал пастух, тоже грозила большая опасность.
* * *
Минуло много дней, прежде чем Хаита вновь увидел девушку. Однажды он возвращался с дальнего конца долины. Он навещал святого отшельника. Тот был стар и немощен и не мог сам позаботиться о пропитании. Хаита отнес ему молоко, овечий сыр, овсяные лепешки и ягоды.
– Бедный старик! – думал он вслух, возвращаясь к себе домой. – Завтра пойду, посажу его на спину и отнесу к себе в пещеру. Так я смогу о нем заботиться. Теперь я понимаю, что именно для этого Хастур растил меня все эти долгие годы, дал мне здоровье и силу.
Только он произнес эти слова, как на тропе появилась девушка, одетая в сверкающие одежды. Она улыбалась так, что у него перехватило дыхание.
– Я пришла снова, – сказала она, – и хочу жить с тобой, если ты возьмешь меня, ибо все меня отвергают. Быть может, теперь ты обрел мудрость и готов принять меня такой, какая я есть, и не станешь опять домогаться знания.
Хаита бросился к ее ногам.
– Прекрасное создание! – воскликнул он. – Если ты примешь всю преданность моего сердца и души – не в ущерб моей службе Хастуру, – я твой навеки. Но увы! Ты капризна и своенравна! Еще до грядущей утренней зари я снова могу потерять тебя. Обещай, умоляю тебя, что, если по невежеству своему я оскорблю тебя, ты простишь и останешься со мной навсегда!
Едва он замолчал, как с холмов спустилась стая медведей. Они мчались к нему с горящими глазами, отверзнув страшные алые пасти. Девушка снова исчезла. А он повернулся и пустился наутек, спасая собственную жизнь. Он бежал до тех пор, пока не очутился в хижине святого отшельника, откуда недавно ушел. Он поспешно запер от медведей дверь, бросился на землю и горько заплакал.
– Сын мой, – молвил отшельник со своего ложа из свежей соломы, собранной этим утром руками пастуха, – непохоже, чтобы ты плакал из-за каких-то медведей. Поведай мне, что за горе тебя постигло, и я постараюсь исцелить раны юности бальзамом мудрости, что копится у стариков.
Хаита рассказал ему все: как трижды встречал он лучезарную деву и как трижды она покидала его. Он подробно рассказал обо всем, что между ними происходило, не опустив ни слова из тех, что были сказаны.
Когда он закончил, святой отшельник, помолчав, сказал:
– Сын мой, я выслушал твой рассказ, и я знаю эту девушку. Я и сам видел ее, как видели и многие другие. Знай же, что имя ее, о котором она запретила спрашивать, – Счастье. Ты сказал ей правду: она капризна и своенравна; она требует того, что человеку не под силу выполнить, а за любую оплошность карает бегством. Она приходит, когда ее не ищешь и не терзаешься сомнениями. Только заметит проблеск любопытства, признак сомнения, дурного предчувствия, – сразу уходит! Как долго она была с тобой, прежде чем убежала?
– Каждый раз – мгновение – и только! – отвечал Хаита, краснея от стыда за свое признание. – Минута – и я… терял ее…
– Несчастный юноша! – сказал святой отшельник. – Впрочем, даже если ты был бы осмотрительней, едва ли она пробыла бы с тобой дольше.
Человек и змея
I
Удобно растянувшись на диване, в халате и туфлях, Харкер Брэйтон улыбнулся, прочитав эти слова в «Чудесах науки» старика Морристера.
– Единственное чудо, – сказал он сам себе, – заключается в том, что даже «обладающие мудростью и познаниями» люди эпохи Морристера верили в ерунду, от которой в наше время отвернулся бы с улыбкой последний невежда.
За этим у Брэйтона последовала серия размышлений, так как Брэйтон был человеком мыслящим, – и он машинально опустил книгу, не меняя направления своего взгляда. Как только книга перестала преграждать его поле зрения, что-то в темном углу комнаты привлекло его внимание. Он увидел, в полутьме под своей кроватью, две маленькие светящиеся точки, отстоявшие одна от другой не больше, чем на дюйм. Эти точки могли быть отблесками газового рожка, горевшего над его головой, в головках металлических гвоздей. Брэйтон не задумался над этим и продолжал читать. Через минуту какой-то внутренний толчок, в котором он не постарался отдать себе отчет, заставил его снова опустить книгу и посмотреть в ту же сторону. Он снова увидел светящиеся точки. Они казались теперь ярче прежнего и горели зеленоватым блеском, которого он раньше у них не заметил. Ему также показалось, что они продвинулись вперед – стали самую чуточку ближе. Все же они были настолько в тени, что равнодушный взгляд не мог сразу распознать их природу и происхождение, и Брэйтон продолжал читать.
Вдруг какое-то место в книге внушило ему мысль, заставившую его вздрогнуть и в третий раз опустить книгу на край дивана, откуда она, выскользнув из его руки, упала на пол и перевернулась. Брэйтон, приподнявшись, стал напряженно вглядываться в темноту под кроватью, где светящиеся точки горели теперь еще более ярким огнем. Его внимание теперь вполне пробудилось, его взгляд стал любопытным и упорным. Наконец, он обнаружил под самым почти изножьем кровати свернувшуюся в кольцо огромную змею: светящиеся точки были ее глазами!
Ее чудовищная голова, вылезшая из самого внутреннего кольца и опиравшаяся на самое внешнее, тянулась прямо к нему; очертания ее широкой, грубой челюсти и кретинообразного лба указывали направление ее враждебного взгляда. Теперь ее глаза уже не казались больше только светящимися точками; они смотрели в его глаза с сознательным и коварным выражением.
II
Змея в спальне современного благоустроенного городского дома, к счастью, не настолько обыденное явление, чтоб его можно было оставить без разъяснений. Харкер Брэйтон, холостяк тридцати пяти лет, дилетант в науке, праздный, до некоторой степени атлет, богатый, популярный и обладающий крепким здоровьем, вернулся в Сан-Франциско после путешествия по далеким и неведомым странам. Его