Проходя мимо дома, он взглянул в пустое окно и увидел странное и жуткое зрелище: фигуру мужчины, сидевшего посреди комнаты за столом, на котором лежало несколько разбросанных листов бумаги. Он опирался локтями на стол, опустив непокрытую голову на руки. Пальцы обеих его рук были глубоко запущены в волосы. Его лицо белело при свете единственной свечи, стоявшей сбоку. Пламя освещало одну сторону его лица, а другая сторона тонула в глубокой тени. Мужчина уставился в пустое окно тупым взглядом, в котором более опытный и хладнокровный наблюдатель прочел бы страх, но мальчику он показался совершенно лишенным выражения. Он подумал, что человек мертв.
Положение было ужасное, но не лишенное известной притягательности. Мальчик остановился, чтобы все это отметить. Он так старательно задерживал дыхание, чтобы подавить сердцебиение, что чуть не задохнулся. Он ослабел, шатался, дрожал; он чувствовал смертельную бледность своего лица. Тем не менее он стиснул зубы и решительно направился к дому. У него не было ясно осознанного намерения – им двигало мужество страха. Он просунул свое бледное лицо в освещенное отверстие окна. В эту минуту тишину ночи прорезал странный, резкий крик, напоминающий голос филина. Человек вскочил на ноги, опрокинув при этом стол; свеча упала и погасла. Мальчик бросился бежать.
Накануне в трамвае
– Доброе утро, Колстон. Мне, по-видимому, повезло. Вы часто говорили мне, что похвалы, которые я расточаю вашему литературному таланту, – простая вежливость. И вот, вы видите меня прямо поглощенным – совершенно оторванным от всего окружающего – вашим последним рассказом в «Вестнике». Только прикосновение вашей руки к моему плечу могло привести меня в сознание.
– Это доказательство еще убедительнее, чем вы думаете, – ответил Колстон. – Ваше желание прочесть поскорее мой рассказ так сильно, что вы согласны откинуть все эгоистические соображения и лишиться всего удовольствия, которое это чтение могло бы вам доставить.
– Я вас не совсем понимаю, – сказал первый, складывая газету, которую он читал, и опуская ее в карман. – Вы, писатели, странный народ. В чем дело, собственно говоря? В каком отношении удовольствие, которое мне доставляет или может доставить чтение вашего произведения, зависит от меня?
– Во многих отношениях. Скажите, пожалуйста, вкусный обед доставил бы вам удовольствие, если бы вы стали поглощать его на ходу, в трамвае? Или представьте себе, что у вас есть усовершенствованный граммофон, великолепно передающий целые оперы с пением солистов, хором, оркестром и так далее. Он доставил бы вам наслаждение, если бы вы завели его в вашей конторе в деловые часы? Серенада Шуберта может доставить вам удовольствие, когда ее пиликает на скрипке утром на пароходике бродячий итальянец, в то время как вы спешите на службу? Разве вы всегда готовы к восприятию прекрасного? Разве ваши настроения лежат у вас всегда наготове, и вы можете вызывать их у себя по звонку, что ли? Позвольте вам напомнить, сэр, что рассказ мой, который вы начали читать, чтобы сократить скучный переезд в трамвае, – рассказ с привидением.
– Ну и что же?
– Как «что же»? Да разве у читателя нет обязанностей, соответствующих его привилегиям? Вы заплатили за эту газету пять центов. Она ваша собственность. Вы имеете право прочесть ее, когда и где вам заблагорассудится. Большая часть содержания этой газеты ничего не выиграет и ничего не проиграет, каково бы ни было время или место, где вы ее воспримете и каково бы ни было ваше настроение. Часть материала, заключающегося в этой газете, следует, действительно, прочесть немедленно, пока он с пылу и с жару, горячий. Но мой рассказ – материал иного сорта. Это ведь не «последние телеграммы» из страны духов. От вас не требуется, чтобы вы были в курсе всего, что творится в области привидений. Эта вещь может подождать, пока вы не приведете себя в унисон с ее настроением, а я позволю себе почтительно заметить, что в трамвае вы этого настроения для себя не добьетесь, даже если вы единственный пассажир. Это не тот вид одиночества. Да, сэр, у автора есть свои права, которые читатель обязан уважать.
– Например?
– Право на полное и нераздельное внимание читателя. Преступно отказывать в этом автору. Вы поступаете с ним грубо, несправедливо, когда вы делите ваше внимание между его произведением и грохотом трамвая, между его образами и движущейся панорамой толпы на тротуарах, когда вы смешиваете впечатления от его произведения с тысячей разнообразных впечатлений, из которых создается наша обыденная обстановка. Честное слово, это возмутительно!
Говоривший вскочил с места и схватился, чтобы не упасть, за один из ремней, свисавших с потолка вагона. Его собеседник смотрел на него с удивлением: он недоумевал, как мог такой пустяк, как чтение газеты в трамвае, вызвать с его стороны такие резкие выражения. Он увидел, что лицо писателя необычайно бледно, а глаза сверкают, как раскаленные угли.
– Вы-то понимаете, что я хочу сказать! – пылко продолжал писатель. – Вы-то знаете, что я хочу сказать, Марш! Мой рассказ в сегодняшнем «Вестнике» совершенно ясно озаглавлен: «Рассказ с привидением». Таким образом, читатель поставлен в известность. И каждый порядочный читатель должен понять, что этот заголовок предписывает ему и условия, при которых следует читать эту вещь.
Мистер Марш поморщился и спросил, улыбаясь:
– Какие же это условия? Вы ведь знаете, что я обыкновенный деловой человек и мало смыслю в таких вещах. Как, где и когда, по-вашему, я должен был бы читать ваш рассказ с привидением?
– В одиночестве, ночью, при свете одной свечи! Есть эмоции, возбудить которые писателю довольно легко; например, сострадание или веселость. Я могу вызвать у вас слезы или смех почти при любых условиях. Но чтобы мой рассказ с привидением произвел должное впечатление, вы должны испытывать страх – или, по крайней мере, сильное ощущение сверхъестественного, а это совсем другое дело. Я вправе требовать, чтобы вы, если вы вообще намерены читать мою вещь, читали ее в благоприятных для меня условиях; чтобы вы сделали себя доступным восприятию того