Трамвай дошел до конечного пункта и остановился. Это был его первый маршрут, и разговор двух ранних пассажиров никем не прерывался. Улицы были еще безмолвны и пустынны: восходящее солнце чуть позолотило крыши домов. Когда пассажиры, выйдя из вагона, пошли вместе, Марш начал пристально всматриваться в своего спутника, о котором, как о большинстве талантливых писателей, ходили слухи, будто он предается всевозможным разрушительным порокам. Это обычная месть тупиц по отношению к блестящим умам, которым они не могут простить их превосходства. Мистер Колстон слыл гениальным, а многие наивные люди считают гений родом излишества. Все знали, что Колстон не пьет, но многие уверяли, что он курит опиум. Что-то в его внешности в это утро – блуждающее выражение глаз, неестественная бледность, затрудненность и быстрота речи – показалось мистеру Маршу подтверждением этого слуха. Тем не менее у него не хватило самопожертвования на то, чтобы оставить тему, которую он находил интересной, хотя она и возбуждала его собеседника.
– Вы хотите сказать, – начал Марш, – что если я последую вашим указаниям и поставлю себя в те условия, которые вы наметили: одиночество, ночь и огарок свечи, – вы сможете при помощи самого жуткого из ваших произведений заставить меня испытать тревожное ощущение сверхъестественного, как вы это называете? Но неужели вы действительно можете ускорить биение моего пульса, принудить меня вздрагивать при внезапном шуме, сделать так, чтоб у меня мороз пробежал по коже и встали дыбом волосы?
Колстон вдруг обернулся и взглянул своему собеседнику прямо в глаза.
– Вы не посмеете: у вас не хватит мужества, – сказал он и подчеркнул свои слова презрительным движением. – Вы достаточно храбры, чтоб читать меня в трамвае, но в заброшенном пустом доме – в одиночестве – в лесу – ночью! Куда вам! У меня в кармане есть рассказ, который убил бы вас.
Марш рассердился. Он был уверен в своей храбрости, и слова писателя задели его.
– Если вы знаете такое место, – сказал он, – пожалуйста, сведите меня туда сегодня же ночью и оставьте мне ваш рассказ и свечу. Придите за мной, когда я успею прочесть его, и я подробно расскажу вам его содержание и вышвырну вас за дверь.
Вот каким образом мальчишка с фермы, заглянув в пустое окно заброшенного дома старого Вида, увидел человека, сидевшего за столом при свете одной свечи.
На следующий день
На следующий день, ближе к вечеру, трое мужчин и мальчик подошли к дому Вида с той стороны, куда мальчик убежал в предыдущую ночь. Они были, по-видимому, в приподнятом настроении; они громко разговаривали и смеялись. Они обращались к мальчику с шутливыми и добродушно-насмешливыми замечаниями по поводу его приключения, в которое они, очевидно, не верили. Мальчик принимал их насмешки с серьезным выражением лица и ничего не отвечал. Он был не лишен здравого смысла и понимал, что человек, утверждающий, будто он видел, как мертвец встал со стула и потушил свечу, не может вызывать к себе доверия.
Когда они подошли к дому и обнаружили, что дверь заперта изнутри, исследователи без дальнейших церемоний выломали ее. Они вошли в коридор, откуда вели еще две двери, направо и налево. Эти двери также оказались запертыми, и их пришлось тоже выбить. Люди вошли наугад сначала в комнату налево; она оказалась пустой; но в комнате направо, где было пустое окно, лежал труп мужчины.
Он лежал на боку, подложив под себя руку, щекой на полу. Глаза его были широко открыты; их взгляд производил жуткое впечатление. Нижняя челюсть отвисла: под губами застыла слюна. Опрокинутый стол, огарок свечи, стул и на нем листы исписанной бумаги – вот и все, что было в комнате.
Мужчины посмотрели на труп и поочередно прикоснулись к его лицу. Мальчик стоял в головах трупа с важным видом собственника. Это была самая гордая минута его жизни. Один из мужчин сказал ему:
– Ты молодец!
Остальные подтвердили это замечание кивком головы.
Скептицизм приносил свои глубочайшие извинения правде.
Затем один из мужчин поднял с пола листы рукописи и подошел к окну, потому что вечерние тени уже омрачали ее. Издали доносилась песня пересмешника; чудовищный шмель пролетел мимо окна на жужжащих крыльях, и шум его замер вдали.
Рукопись
«Прежде чем совершить поступок, на который, правильно это или нет, решился, я, Джэмс Р. Колтон, считаю своим догом журналиста сделать публике следующее заявление. Мое имя, как автора трагических рассказов, известно многим, но и самая мрачная фантазия не могла бы создать более жуткой истории, чем моя личная жизнь. Я говорю не о фактах – моя жизнь была бедна событиями и приключениями, но моя духовная деятельность была омрачена теми испытаниями, которые убивают или обрекают на вечное проклятие. Я не буду передавать их здесь – некоторые из них изложены в другом месте и будут напечатаны. Цель этих строк – сообщить всем тем, кого это может интересовать, что моя смерть – добровольная, ибо я умру от своей руки.
Я умру в двенадцать часов ночи 15 июля, в знаменательную для меня годовщину, так как в этот день и час мой друг во времени и вечности, Чарльз Брид, выполнил данный им мне обет тем же актом, на который меня теперь обязывает верность нашему взаимному уговору.
Он покончил с жизнью в своем маленьком доме в Копетонских лесах. По поводу его смерти был вынесен обычный приговор: „внезапное умопомешательство“. Если бы я дал показание на том следствии, если бы я сказал все, что знал, сумасшедшим признали бы меня.
У меня осталась еще неделя жизни, чтобы устроить мои мирские дела и приготовиться к великой перемене. Этого достаточно, так как у меня не много дел, и вот уже четыре года, как смерть стала для меня повелительным долгом.
Я буду носить эту рукопись на себе; прошу того, кто найдет мое тело, передать ее следователю.
Джэмс Р. Колтон.
PS. Виллард Марш, в этот роковой день, 15 июля, я передаю вам эту рукопись, чтобы вы развернули ее и прочли, согласно нашим условиям, и в том месте, которое я выбрал. Я изменяю своему намерению хранить ее на себе, чтоб объяснить людям причину моей смерти, так как считаю это несущественным. Пусть она послужит объяснением причины вашей смерти. Я приду к вам в течение ночи, чтоб убедиться, что вы прочли рукопись. Вы достаточно хорошо знаете меня, чтоб не сомневаться, что я это исполню. Но, мой друг, это будет после