Направляясь пешком в Южную Асфиксию, где прошло мое детство, я вдруг увидел своих родителей, которые сделали остановку на пути к Холму. Привязав лошадей, они завтракали под дубом, что рос посреди поля. Вид этой трапезы вызвал у меня болезненные воспоминания о школьных днях и разбудил спавшего в моей груди льва. Подойдя к провинившейся передо мной паре – они сразу узнали меня, – я выразил готовность присоединиться к ним, воспользовавшись их гостеприимством.
– Этой еды, сын мой, хватит только для двоих, – с присущей ему помпезностью, ничуть не изменившейся с годами, ответил тот, кому я был обязан своим появлением на свет. – Понимаю, что ты немного голоден, судя по твоему алчущему взгляду, но…
Закончить эту фразу отец уже не смог; то, что он принял за алчущий взгляд, было гипнотическим воздействием. Нескольких секунд хватило, чтобы полностью подчинить его моей воле. Затем наступила очередь леди, на которую я потратил еще меньше времени. Теперь можно было выплеснуть годами копившийся праведный гнев.
– Мой бывший отец, – сказал я, – полагаю, вам известно, что вы и эта дама уже не такие, как прежде?
– Небольшие изменения, конечно, есть, – с сомнением в голосе подтвердил пожилой джентльмен. – Наверное, это возрастное.
– Если бы произошедшая с вами перемена была связана только с возрастом! – возразил я. – Изменились видовые признаки. На самом деле, и вас, и эту леди уже нельзя отнести к человеческому роду, вы не люди, а мустанги – дикие жеребцы, причем весьма недружелюбные.
– Джон! – воскликнула моя дорогая матушка. – Ты ведь не хочешь сказать, что я…
– Миссис Норовистая Кобылица, – не дав ей договорить, торжественно произнес я, вновь буравя ее взглядом. – Что правда, то правда.
Едва эти слова слетели с моих губ, как она припала к земле и на четвереньках заковыляла к своему благоверному, а приблизившись, неистово завизжала и зло пнула его в голень. Мгновение спустя он, также на четвереньках, уже улепетывал прочь, отбиваясь от нее ногами – то попеременно, то обеими вместе. Не уступая ему в упорстве, она явно проигрывала в скорости – мешало длинное платье, которое ей пришлось подтянуть повыше, чтобы оно ее не сковывало. Ноги их скрещивались и переплетались в воздухе самым невероятным образом, периодически сталкиваясь при встречном движении, отчего оба, теряя равновесие, беспомощно падали на землю, но тут же снова бросались в бой, оглашая округу нечленораздельными воплями, точно разъяренные звери, каковыми они и были. В безумной схватке они описывали круг за кругом, нанося ногами разящие удары, подобные «молниям из облака, венчающего нимбом горы» [15]. А потом сходились друг с другом на четвереньках, упирались коленями в землю, чтобы освободить руки, и в неуемной злобе довольно неуклюже пускали в ход кулаки, однако долго удерживать вертикальное положение не могли и без сил вновь опускались на четыре опоры. Во все стороны летели куски земли, гравий, клочья травы; одежда, волосы, лица были сплошь покрыты пылью и пропитаны кровью. Наносящий удар издавал нечленораздельные крики гнева, получающий – стонал и хрипел, задыхаясь. Столь бравых вояк не видывали ни Геттисберг, ни Ватерлоо; доблесть моих дорогих родителей в жестоком бою навсегда останется для меня источником гордости и удовлетворения. В конечном итоге два избитых, оборванных, окровавленных, покалеченных символа бренности бытия официально засвидетельствовали, что человек, инициировавший это сражение, стал сиротой.
За нарушение общественного порядка меня арестовали, и вот уже пятнадцать лет как мое дело рассматривает Суд Формализма и Пролонгаций, хотя адвокат и прилагает титанические усилия, чтобы передать его в Суд Доследований и Пересмотров.
Я описал лишь несколько из основных моих экспериментов по применению таинственной силы, известной под названием «гипнотическое внушение». Верно ли, что какой-нибудь дурной человек может использовать эту силу для недостойных целей, не мне судить.
Возвращение
I. Добро пожаловать в знакомые места
Летней ночью он стоял на вершине небольшого холма и смотрел вниз – на леса, на широкий луг. Полная луна уже клонилась к западу; только это и подсказало ему, что близится рассвет. Легкий туман стлался над землей, окутывая низины прозрачной тенью, а чуть дальше, на фоне ясного неба, чернели купы высоких деревьев. Сквозь сумрак можно было разглядеть два-три фермерских дома, но ни в одном из них еще не зажгли огонь. И ни единого признака жизни кругом, разве что дальний лай собаки, – размеренный, монотонный звук, который лишь усиливал чувство одиночества.
Человек на холме беспомощно озирался, словно эти края прежде были ему знакомы, но теперь он забыл, как и зачем сюда попал. Быть может, и мы так же удивленно поглядим вокруг, когда пробудимся от смертного сна в Судный день.
Вдалеке, ярдов за сотню, лежала прямая дорога, сплошь белая под лунным светом. Пытаясь «определить ориентиры», как говорят в таких случаях лоцманы и картографы, человек неторопливо обвел ее взглядом и примерно в четверти мили к югу увидел темные, полускрытые туманом силуэты всадников. Всадники направлялись на север. Следом маршировала колонна пехотинцев, наискосок за плечами тускло поблескивали ружья. Солдаты шли медленно, в полном молчании. Еще одна группа верховых, затем снова пехота, и опять, и опять – масса людей, безостановочно двигаясь, приближалась к холму, миновала его и скрывалась из глаз. Вон показались пушки; канониры, скрестив руки на груди, ехали на передках орудий и на зарядных ящиках. Длинная процессия появлялась из темноты, уходила в темноту, но человек не различал ни голосов, ни цоканья копыт, ни шума колес.
Это было непостижимо. «Оглох я, что ли?» – спросил он себя и поначалу испугался еще сильней: до того странно прозвучал в ушах собственный голос, вовсе не такой, как раньше. Но все-таки слуха он не утратил, спасибо и на том…
Тут ему припомнилось, что бывают так называемые зоны молчания. Если вы попадаете в них, звуки с какой-то стороны до вас просто не доносятся. В битве при Гейнс-Милл, одном из самых яростных сражений Гражданской войны, палила добрая сотня пушек; однако за полторы мили от поля боя, на другом краю долины Чикахомини, наблюдатели не слышали канонады, хотя все прекрасно видели. Когда велся обстрел Порт-Рояла, то даже в Сент-Агустине, в ста пятидесяти милях к югу, раздавался грохот и дрожала земля, – а всего на две мили севернее стояла тишь. Перед взятием Аппотомакса армии Шеридана и Пиккета вступили в перестрелку, но сам Пиккет, находясь за милю от передовых рядов, не имел понятия о происходящем.
Правда, эти поразительные случаи не были известны герою нашего рассказа,