Пич так медленно поворачивается ко мне, что я начинаю сомневаться, посмотрит ли она на меня когда-нибудь. Ее лицо бледно, и она заменила повязку, которую я вчера наложил ей на щеку, на новую. Другие раны, похоже, перестали кровоточить, поэтому она их не перевязывала. Она крепко обхватила себя полотенцем, а глаза опустила на мой кулак.
— Раскрой ладонь, Рен, — говорит она с мягкостью, которой я никогда не слышал от нее.
Я качаю головой, охваченный мукой. Я не могу себя контролировать. Я ничего не помню. Даже того, как вышел из этой комнаты. Но на полу разбросаны десятки букв из игры «Scrabble», потому что я явно искал четыре буквы «Я», четыре «Л» и четыре «Т».
Медленно я расслабляю пальцы. Они болят от того, что я сжимал их так сильно, Бог знает, как долго. Листок бумаги в крови, и, что неудивительно, на нем четыре имени.
Дастин Маккарти
Саймон Дреснер
Мэтт Робинсон
Байрон Уоллес
— Дастин не умер, — говорит Пич, бледнея. — Он не умер.
— Черт возьми, — кричу я, бросая бумагу на кровать и проводя рукой по лицу.
— Я с ума схожу, — задыхаюсь я. — Становится хуже.
Мой голос едва слышен.
— И теперь этот ублюдок может проснуться и разрушить мою жизнь.
Пич остается подальше от меня, у края кровати.
— Пожалуйста, — говорю я, и в моем голосе слышна паника. — Не бойся меня.
— Я не боюсь тебя, — признается она. — Мне нужна была защита от тех парней. Их Геры нуждались в защите от них.
Но ее голос холоден, и тон говорит мне, чтобы я не пытался приблизиться.
— Пич, — вздыхаю я. — Я так за тебя переживал. Черт, беспокоился — это еще мягко сказано. Страх, который я испытал, когда увидел тебя... вот почему это произошло. Я не хотел. Это... это то, что внутри меня.
— Они получили то, что заслужили. Но ты тоже получишь то, что заслуживаешь, Рен. Ты солгал мне, и то, что ты спас меня, не компенсирует то, что ты от меня скрывал.
Я глубоко вздыхаю, стараясь сохранять спокойствие.
— Я обещаю тебе, я собирался рассказать тебе. Просто... Твое сердце разбилось, когда ты впервые услышала плохие новости о своих биологических родителях. У меня не было сил снова ранить тебя. Ты не понимаешь, что для меня значит видеть тебя в боли.
— Тогда ты эгоист. Ты не хотел ранить себя. Потому что скрывая это от меня, ты разбил мое сердце больше, чем если бы поделился этим и утешил меня.
— Я знаю, — хриплю я. — Прости, ты должна позволить мне загладить свою вину. Пожалуйста.
— Ты не можешь всегда просто заглаживать свою вину!
И тут меня охватывает отчаяние. А когда я в отчаянии, боюсь потерять ее, боюсь, что она меня не любит... тогда я делаю плохие вещи. Тогда я затягиваю ее поводок.
Поэтому, вместо того чтобы снова извиняться, я спрашиваю:
— Как ты загладишь свою вину за убийство девушки, с которой я встречался, Пенелопа?
Ее рот открывается, и она отшатывается от шока.
— Ты хочешь поговорить о том, что мы скрываем друг от друга? Как ты загладишь свою вину за то, что скрыла от меня, что Гермес шантажирует тебя убийством, о котором ты никогда не упоминала?
Она качает головой. Паника, охватившая её, заставляет её заикаться, и она оглядывается по комнате, как будто проверяя, никто ли нас не слышит.
— О-откуда ты знаешь?
— Ты говоришь, когда чувствуешь себя в безопасности, детка, — говорю я, вставая. — А вчера ты была очень уязвима. Разве не помнишь? Когда я заботился о тебе?
Боже, я козел. Я должен стоять на коленях и просить прощения за то, что скрывал от неё правду. Вместо этого я вытаскиваю вещи, которые могу использовать против неё. Потому что извинения... она может их отклонить. Она может отказать мне. Но шантаж? Это срабатывает каждый раз. И это мой единственный шанс сохранить контроль.
Её грудь дрожит, когда она пытается дышать.
— Эти парни заслужили смерть, — говорю я, указывая на экран ноутбука. — Аня? Что она сделала, кроме того, что отвлекла мое внимание от тебя?
— Я не помню, что произошло, — защищается она. — Мы поссорились, но я не знаю, что было после. Мы поссорились дома, потому что я ревновала. Я была очень пьяна. Она написала мне, чтобы извиниться, а потом… Черт, я была под кайфом. Я не помню, как пошла за ней к реке...
Я смеюсь, но в моем смехе слышится отчаяние.
— Поверь мне, Пич. То, что ты не помнишь, не значит, что ты этого не делала.
Она подносит пальцы ко рту.
— Но она…
Сглотнув, она опускает взгляд.
— Она была такой милой.
Я подхожу к ней и кладу руку ей на щеку.
— Теперь у нас обоих руки в крови.
Ее глаза наполняются слезами, когда она поднимает взгляд.
— Она не заслуживала этого. Те мужчины заслужили. Они, черт возьми, заслужили, Рен.
То, как она произносит эту фразу, вызывает у меня смущение. Инстинктивное чувство, которое возникает из-за ее ненависти к ним.
— Но Аня…
Она качает головой.
— Все, что она сделала, — это любила тебя, пока я не поняла, как сильно люблю тебя. Я буду жалеть о том, что убила ее, до конца своих дней.
Я открываю рот.
— Стоп. Подумай. Не двигайся.
— О.
Это единственное слово, которое срывается с моих губ, но она читает понимание на моем лице.
Снаружи я моргаю, глядя на нее, неподвижно и спокойно. Внутри мои мысли прыгают, складываются, решают проблемы. Неудивительно, что она так боится, что Дастин проснется.
— Ты — тот вид неприятностей, о которых я должен был предупредить свое сердце и разум, Пич.
— А ты — тот вид неприятностей, который никогда не сможет контролировать всю меня.
Я киваю. Да, я теперь это, блядь, знаю. Тем не менее, в груди поднимается гордость, которую я никогда раньше не испытывал к ней. Это лучше, чем то, что я обычно чувствую, когда она чего-то добивается. Это жжет сильнее, заставляет меня кружиться, может заставить меня сделать для нее что угодно. То, что я чувствую сейчас, — это влечение к опасности, к риску, к адреналину. К тому, что вся моя жизнь висит на волоске, и я хочу быть тем, кто оборвет его одним щелчком зубов. Только для того, чтобы погрузиться ещё глубже