— Это потому, что папа забрал твой телефон?
— Мне двадцать два года, а он обращается со мной как с подростком, — отзываюсь я, хотя это не единственная причина моего стресса.
Дастин может проснуться в любой момент. «Круг» злится на Рена. Я жду новостей, которые не могу увидеть, потому что мой отец решил вести себя как сумасшедший. Никто в доме не должен иметь доступа к телефону и к тому, что о нас говорят в Интернете, пока не будут известны результаты. Он думает, что наши реакции могут попасть к журналистам, а мы этого не хотим.
— Такой будет вся наша жизнь, если мы выиграем? — настаиваю я. — Потому что в таком случае я не буду так часто приезжать.
Меначчи качает головой.
— Для него это важный день. Дай ему насладиться.
Я опускаю взгляд, рассматривая свои сжатые руки на коленях. Ненавижу себя за это. Каждое движение вызывает у меня тошноту. И я не хочу, чтобы другие видели, что я плохо себя чувствую.
— Ты красивая, — говорит мой папа, кладя руки мне на плечи, как только женщины отходят. — И это платье будет на тебе идеально смотреться.
В зеркале я смотрю на платье, висящее недалеко от нас. Папа прав, я буду в нем красивой, но, боже, это самое скучное платье, которое я видела в своей жизни. Это бежевое платье до щиколотки с облегающим лифом и скромным круглым вырезом, чтобы никто не мог обвинить меня в том, что я показываю слишком много декольте. Юбка А-силуэта слегка расклешенная, и на случай, если кто-то случайно увидит мои плечи, к платью прилагается короткий элегантный жакет того же цвета, что и платье, с золотыми пуговицами.
— Похоже, мы идем на ужин с королевой, — бормочу я.
— Нет, не идем. Но, возможно, мы пойдем на ужин с мэром.
Он щекочет меня по бокам, и я не могу не смеяться.
Я хихикаю.
— Ты такой дурак.
Моя улыбка расслабляет его, и его глаза загораются. Мои папы всегда счастливы, когда я счастлива, и на текущие эмоции накладывается еще один слой. Чувство вины.
— Папа, — шепчу я, снова опустив глаза. — Прости.
Мой пульс стучит в ушах, когда его лицо опускается.
— Что? Почему? Пенни, ты в порядке? Тебе нужна помощь? Ты же знаешь, что всегда можешь поговорить со мной.
На мгновение я не могу дышать, горло сжимается. Мои родители и я, может, и не имеем одного ДНК, но у нас есть нечто более важное. Наши сердца. Потому что моему отцу достаточно одного тона моего голоса, чтобы понять, что я что-то переживаю. Неважно, сколько раз я была для них родителем, и неважно, что они сводят меня с ума.
На самом деле... даже не имеет значения, что они не рожали меня. Потому что они воспитали меня. С любовью и сумасшествием. Возможно, я самый упрямый ребенок на свете, но я любима.
— Я люблю тебя, — наконец говорю я, и мои уста наполняются всей любовью, которую я испытываю к нему. — Я люблю тебя, и я люблю папу, и прости, если я когда-нибудь заставляла тебя чувствовать, что ты не любишь меня достаточно. Или что я хотела других родителей. Прости за все вопросы о моих биологических родителях, когда я росла. Потому что правда в том, что они, возможно, ранили меня глубже, чем кто-либо другой, но ты и папа потратили всю свою жизнь, чтобы собрать меня по кусочкам. И я люблю вас за это.
На его лице появляется гордая полуулыбка, несмотря на грустные глаза.
— О, Пенни, — шепчет он, обнимая меня сзади. Он целует меня в щеку. — Принцесса, твой папа и я очень тебя любим. Ты — доказательство нашей любви. Доказательство всего, чего мы можем достичь как семья. И сейчас подходящий момент, чтобы сказать тебе, что мы снова ходим к тому психотерапевту. Мы справимся, потому что мы хотим быть семьей для тебя. Мы очень тобой гордимся, но сегодня я горжусь тем, что ты открылась мне. Откуда в тебе эта уязвимость?
Он смеется.
— Я не жалуюсь, но это не похоже на тебя.
— Уф. — Я закатываю глаза и прижимаю кончики пальцев к глазам, чтобы слезы не потекли. — Глупый Рен Хантер.
Он широко улыбается мне в зеркало.
— Всегда нравился этот парень.
Щеки болят от того, что я изо всех сил стараюсь не улыбаться в ответ, как идиотка.
— Мне тоже, — шепчу я. — Он мне очень нравится.
— Можно твой телефон? Папа думает, что я ребенок, — спрашиваю я Эллу, как только она переступает порог гостиной.
Мы обе улыбаемся проходящей мимо журналистке. Она кивает нам и воодушевленно говорит:
— Остался всего час.
Как только она уходит, лицо Эллы мрачнеет, и она сердито смотрит на меня.
— Если это чтобы связаться с Крисом, Ренном или Ахиллом... ты знаешь, о каких людях я говорю, то забудь об этом. Они все не отвечают, и я понятия не имею, где они.
— Ты пробовала найти всех?
Черная змея тревоги ползет из моего желудка к груди, вызывая тошноту.
— Да, — выдыхает она. — Крис не отвечает на звонки, поэтому я пробовала всех, потому что что-то не так.
Она даже не представляет, насколько это правда.
Я натягиваю успокаивающую улыбку, понимая, что нет смысла усугублять её беспокойство. Сейчас она ничего не может сделать.
— Уверена, они просто опоздали. Всё в порядке. Дашь мне минутку? Если хочешь, Алекс там.
Я раздаю фальшивые улыбки и веселые лица всем, кто их хочет, пробираясь через толпу сторонников моего отца, с нетерпением ожидающих, станет ли он следующим мэром.
Как только я нахожу Элайджу, я касаюсь его плеча и подношу губы к его уху.
— Встретимся у дома соседей через пять минут. Это срочно.
Я незаметно исчезаю, мои маленькие каблуки стучат по камню у нашего дома, когда я бегу по длинной дорожке. Выйдя из дома через боковую калитку, которой почти никто не пользуется, я направляюсь к соседнему дому и стою на улице перед их воротами так долго, что готова сойти с ума.
Я хожу туда-сюда, когда наконец появляется Элайджа. На его теле все еще видны синяки от побоев Рен, и мне трудно смотреть на него, не чувствуя вины за всю эту заварушку.
— Боже мой, — вздыхаю я. — Ты вечность пропадал.
— Я принес нам выпить, — говорит он. — Ты выглядела так, будто тебе это нужно. Ты в порядке? Твои отцы слишком на