Иванов удивленно посмотрел на меня, сверяясь со своими записями.
— Где-то так и предполагаем. Эксперты предварительно ставят от десяти до двенадцати часов. Но как вы определили по одному виду, даже не подходя? Интуиция?
Я хмыкнул, снимая пиджак и передавая его подошедшей Лизавете, которая тут же протянула мне пару латексных перчаток.
— Интуиция — это для гадалок, Петр Степанович. В нашем деле есть только факты и физиология.
Я натянул перчатки, которые с характерным щелчком обхватили пальцы, и подошел к телу, присев рядом на корточки.
— Смотрите, — я указал пальцем на лицо покойного, не касаясь его. — Первое, на что стоит обратить внимание — это трупные пятна. Видите этот фиолетово-синюшный оттенок на задней поверхности шеи и ушных раковинах?
Следователь наклонился ближе, прищурившись.
— Допустим.
— Смотрите, — сказал я и с силой прижал палец к пятну на шее.
Кожа под пальцем побелела, но цвет возвращался очень медленно.
— Видите? Пятна находятся в стадии стаза. Они бледнеют при надавливании, но не исчезают полностью и восстанавливают цвет через несколько минут. Это классическая картина для интервала в двенадцать-четырнадцать часов после наступления смерти. Если бы прошло меньше восьми часов, они бы исчезали мгновенно. Если больше суток — не меняли бы цвет вовсе.
Иванов уважительно хмыкнул.
— Убедительно.
— Далее, — я взял руку покойного и попытался согнуть ее в локте. Конечность поддавалась с трудом, словно шарнир заржавел. — Мышечное окоченение. Оно уже полностью охватило все группы мышц, включая крупные мышцы конечностей. Обычно этот процесс завершается к двенадцати часам. Тело «деревянное». Если бы он лежал здесь пару часов, рука болталась бы, как плеть. А если больше суток — окоченение начало бы уже разрешаться.
Я аккуратно приподнял веко покойного.
— И, наконец, глаза. Симптом Белоглазова, или так называемый «кошачий глаз», уже ярко выражен при боковом сдавливании, но роговица… посмотрите, она мутная, словно подернута пленкой. Пятна Лярше — треугольники высыхания — уже четко видны в уголках глаз. Это происходит, когда глаза остаются открытыми длительное время после смерти. В условиях влажности и ветра на улице этот процесс ускоряется, но степень помутнения четко указывает на наш временной интервал.
Я выпрямился, стягивая перчатку с одной руки, чтобы поправить волосы, растрепанные ветром.
— И, конечно, температура тела. Даже без термометра, на ощупь, она сравнялась с температурой окружающей среды. Учитывая, что ночь была холодной, остывание прошло по графику. Так что да, Петр Степанович. Он лежит здесь с прошлой ночи. Минимум двенадцать часов.
Следователь смотрел на меня уже без скепсиса, с нескрываемым уважением. Он захлопнул блокнот.
— Вижу, человек вы знающий. Не зря Лизавета вас нахваливала. Так что можете сказать по причине?
Я снова посмотрел на тело.
— Внешний осмотр не дает полной картины, — начал я, анализируя увиденное. — Одежда целая, не порвана. Грязь на коленях и локтях отсутствует, значит, он не полз и не падал в борьбе. Ссадин на костяшках нет — не дрался. Запаха алкоголя или характерного «химического» духа изо рта нет — вряд ли передоз или пьяная драка.
Я снова, словно невзначай, моргнул, активируя магическое зрение. Мне нужно было убедиться.
Серый мир. Угасающая психея.
И вот оно.
В области сердца, глубоко внутри энергетической структуры, пульсировал маленький, угольно-черный узелок. Он был похож на кляксу, оставленную чернильной ручкой на белом листе.
Такой же узел я видел у Багрицкого вчера на балконе. Только тот был свежим, активным, и мне удалось его развязать. А этот… этот уже сделал свое дело.
Я выключил зрение и повернулся к Лизавете.
— Перчатки еще раз, пожалуйста. Вторую пару.
Она протянула мне новый комплект.
Я снова склонился над телом. Нужно было найти медицинское обоснование для своих подозрений, чтобы направить следствие в нужное русло, не раскрывая магической подоплеки.
Я открыл рот покойного, осмотрел слизистую. Чисто. Осмотрел глазные яблоки еще раз, уже ища другое.
— Петехии, — пробормотал я, заметив едва уловимые точечные кровоизлияния на конъюнктиве. — Очень слабые, но есть.
Я ощупал шею, лимфоузлы.
— Петр Степанович, Лизавета, — я поднялся, стягивая перчатки с резким щелчком. — Мне кажется, нужно провести вскрытие. И не просто формальное, а детальное. Я не уверен, что это обычный несчастный случай.
— Почему? — насторожился Иванов.
— По симптоматике, — я начал перечислять, тщательно подбирая слова. — Клиническая картина смазанная. Да, это может быть острая коронарная недостаточность или массивный инфаркт.
Я посмотрел на Лизавету.
— Думаешь, нужно вскрывать? — спросила Лизавета, глядя мне в глаза.
— Вскрывать в любом случае нужно, — я пожал плечами, позволяя себе легкую, ободряющую улыбку. — К тому же, ты хотела услышать мое мнение. Я его озвучил. Мне кажется ему просто не повезло.
Лизавета кивнула, принимая решение.
— Спасибо, Виктор.
Она повернулась к санитарам, которые курили у катафалка.
— Ребята! Забирайте тело. Везем в прозекторскую на вскрытие.
Иванов вздохнул, убирая ручку в карман.
— Ну, раз граф говорит — надо вскрывать. Лишняя писанина мне, конечно, ни к чему, но «висяк» с неопознанным трупом мне нужен еще меньше. Если там яд или криминал — лучше знать сразу. Спасибо за помощь, Виктор Андреевич.
Мы пожали руки на прощание. Иванов пошел к своей машине, чтобы дать указания патрульным, а мы с Лизаветой отошли чуть в сторону, к моему «Имперору».
Ветер усилился, и первые капли дождя упали на асфальт.
— Ну, как тебе на новом месте? — спросил я, глядя, как санитары грузят тело. — Освоилась?
— В целом ок, — она зябко поежилась и обхватила себя руками. — Работа интересная, оборудования больше, чем у нас в Феодосии. Но ритм сумасшедший. Людей не хватает катастрофически. Вот, приходится выезжать и за пределы Зеленограда, в область, как сегодня. Местные эксперты завалены, просят помощи.
— Оно и не удивительно, — кивнул я, оглядывая серые коробки гаражей. — Концентрация людей тут значительно выше, чем на юге. А где люди — там и смерть.
Лизавета грустно улыбнулась.
— Это точно. Когда есть время, то скучаю по нашему тихому моргу и по нашей команде.
Она подняла на меня глаза. В них читалась ностальгия и теплота.
— Я тоже скучаю, Лиз, — честно признался я. — Но ты молодец. Растешь.
— Спасибо учителю, — она шагнула ко мне и, привстав на цыпочки, крепко обняла.
Я обнял ее в ответ, чувствуя знакомый запах ее духов, от которого шевельнулось что-то там внутри.
— Удачи тебе здесь, — шепнул я ей. — И будь осторожна. Если что-то покажется странным на вскрытии, то звони. Помогу, чем смогу.
— Поняла, — она отстранилась, заглядывая мне в лицо. — Думаешь что-то не чисто?
— Нет. Думаю, что у него просто оторвался тромб, а там, как говорится, вскрытие