* * *
Клуб «Тропикана» сиял, как алмаз в бархатной шкатулке. Неоновый свет отражался от мокрого асфальта, в пальмах пели какие-то ночные твари, а на входе — очередь, гомон, смех и цоканье каблучков. Женщины в платьях, мужчины в костюмах, танцы уже слышались изнутри — музыка лилась как густой, сладкий ром.
Саша припарковал «Dual Ghia» у служебного входа — по-офицерски, типа «мне туда можно».
Охранник в белом пиджаке и с золотой бляхой на груди было напрягся, но, увидев Щеглова и блеснувший военный пропуск на лобовом стекле, кивнул:
— Служивые? Проходите. Там боксы свободны ближе к сцене.
— Мы туда и целимся, — бросил Игорёк, придерживая под руку свою спутницу, которая уже не ходила, а вилась вокруг него, как плющ.
Внутри — полумрак, запах духов, алкоголя и разогретых тел. Музыка — смесь джаза, румбы и чего-то дикого, что невозможно было разобрать, но хотелось двигаться в ритме. Щеглов держал Алену под локоть — не крепко, но так, будто знал: если отпустит, может потерять.
Им дали столик сбоку, чуть выше сцены. Слева — выступающие девушки с перьями и шейками, как у лебедей, справа — толпа уже пьяных канадцев, визжащих от восторга.
Алена сняла шаль с плеч и закинула её на спинку стула. Оголённая спина блестела под светом ламп. Щеглов почувствовал, как у него пересохло во рту.
— Ну что, товарищ офицер, — сказала она, склонившись ближе, — танцуем или сначала разминаем моральный стержень?
— Он уже морально размят. Физически — тоже, — он кивнул на оркестр. — А ты?
— Я сейчас покажу тебе, что такое «аэрофлотская хореография». Только держись.
Она поднялась, протянула руку. Щеглов встал. На мгновение их взгляды встретились — и всё вокруг для него исчезло.
На танцполе их подхватила румба. Не просто шаги, а движения — с мимолетными, дразнящими обеих прикосновениями, с подыгрыванием бедра, с кручением запястья. Алена двигалась легко, плавно, но с напором — будто не просто танцевала, а провоцировала.
Щеглов держался — не хуже. Он подхватывал, вёл, делал повороты и шаги, которые казались случайными, но были точно просчитаны. Их тела то сближались, то отдалялись — но между ними уже струился, весело искрясь, как разгорающейся фейерверк ток. Он чувствовал её дыхание, жар кожи, а она — его взгляд, тяжёлый, хищный.
За столик вернулись — оба вспотевшие, раскрасневшиеся, возбуждённые. Алена отпила глоток мохито и провела языком по губе.
— Ты неплох. Даже лучше, чем ожидала.
— А ты… — Щеглов провёл пальцем по её запястью, — не догадывался, насколько опасна.
— Я знаю. Но ты — первый, кто не испугался.
Они смотрели друг на друга, и между ними уже не было вечернего знакомства. Только притяжение. Настоящее, уверенное, без пустых и лишних слов.
На сцене начался канкан, Игорёк и Женька хлопали, подруги визжали им в ответ.
А Щеглов склонился к уху Алены и тихо спросил:
— У нас будет продолжение?
Она повернула голову, коснулась его губ носом и прошептала:
— Если ты меня увезёшь отсюда до полуночи — будет всё. Но только не спеши. Я не хочу разочароваться, пока все идет великолепно…
Глава 11
После второго танца они с Аленой возвращались к своему столику. Щёки горели, кожа на спине под платьем влажная, но взгляд ясный. Алена смеялась, на ходу поправляя серёжку, и вдруг — чуть сбилась с шага.
Он заметил, как к ним, не спеша, направляется здоровяк в расстёгнутой гавайке, с коротко остриженной головой и золотыми зубами. В глазах — наглый блеск.
Тот уже загородил дорогу, повернувшись прямо к Алене:
— Ты сегодня самая caliente, muñeca(жгучая куколка, дословно «горячая, кукла»). Это твой вечер. Танцуй со мной. Mi amor(Любовь моя).
Она отступила на полшага, не испугавшись, но сдержанно:
— У меня кавалер.
— Это? — он окинул Щеглова взглядом снизу вверх, с прищуром. — Он мальчик. А я — мужчина.
Щеглов встал между ними. Спокойно, без резких движений:
— Отойди. Мы уходим.
— О, вы уже у-у-уходите… — пропел тот. — Тогда проводите даму как положено. А то я её сам отведу. Вон туда.
Он кивнул куда-то вглубь зала, где музыка звучала глуше, а свет был тусклее. Щеглов не стал повторять. Он просто шагнул вперёд.
Первый удар нанёс не он — но был готов.
* * *
Кулак верзилы летел к нему как паровоз — мощно, но немного медленно. В кабацкой драке нет правил, тем более при такой разнице в весе. Когда-то, еще на срочной флотской службе, инструктор объяснил ему тактику боя с таким вот противником: нужно уйти вниз, но не сгибая ноги в коленях, а просто сведя их вместе, почти как в боксе, только из более широкой стойки. Тогда уход в низ будет глубже и быстрее. Мозг вспомнил и тело само выполнило таклй уход, и сразу молниеносный удар в пах как в карате — кулаком от плеча, доворотом плеч и криком «ки-я-я-я».
Из угла зала кто-то крикнул: «¡Eh!(Эй!)», и послышались возгласы, столы отъезжали в стороны, официанты мелькнули с подносами. Девчонки вскочили, а парни — наоборот, остались сидеть, затаив дыхание.
Щеглов схватил наглеца за рубашку, тот дёрнулся — но Алена уже крикнула:
— Саша, аккуратно — он с охраной!
Словно по команде, со стороны сцены вынырнули две тени. Щеглов резко толкнул одного из охранников плечом, отскочил в сторону, схватил пепельницу со стола и, без особого прицела, метнул — не в лицо, в грудь. Тот охнул, сгруппировался, но отступил.
В этот момент появился пожилой метрдотель в белом, как капитан на мостике:
— Caballeros, caballeros! No violencia! Aquí no!(Господа, господа, господа! Никакого насилия! Только не здесь!)
Алена уже схватила Сашу за руку, увлекая к выходу:
— Быстро. Пока всех не выкинули.
Щеглов, шатаясь, с порванным рукавом и распухшей скулой, оглянулся на того, кто нарывался. Тот стоял, на коленях зажав руки между ног и уже выпрямляясь, глаза были злые, но неуверенные. Пацаны рядом были, но влезать не спешили — знали, что дальше не клуб, а участок.
На выходе Щеглов сплюнул кровь на плитку.
— Это было… не идеально.
— Это было прекрасно, — прошептала Алена, подхватив его под локоть. — Я еще не разу не видела, чтобы за меня так дрались. Серьёзно. Не из-за понтов, а потому что не принцип не позволяет.
— Да он ещё жив, — сказал Саша, протирая кулак. — Я в форме.
— Если бы ты был не в форме, мы бы не танцевали. Пошли, герой. У меня в номере есть лёд. И ещё кое-что, чтобы ты не забыл