Они шли по служебной стоянке. Голова гудела, но взгляд был светлым. Ночь была его. И девушка — тоже.
* * *
Машина легко катила по ночной Гаване, и только фары выхватывают узкие улицы, влажные тротуары и мозаичные стены домов. Щеглов держал руль одной рукой, а вторая спокойно лежала на колене Алены — она сама ее туда положила. Алена босиком, туфли — под сиденьем. Платье чуть задралось, и от бедра к плечу идёт тёплая кожа с лёгким привкусом моря и духов.
Они оба молчат. Оба ещё внутри музыки, танца, драки и чего-то, что не уловить словами. Алена первой нарушает тишину:
— Я не люблю, когда из-за меня дерутся.
— Я тоже не люблю драк, — ответил он. — Но на всякий случай умею.
Она усмехается и кладёт свою ладонь поверх его руки на ее колене. Её пальцы тёплые, скользкие от жара.
— Я думала, ты осторожнее…
— Что бы не сказать трусливее?
Она промолчала, а он понял что это было «да»
— А ты — что мягче.
— Мягкость у меня не на поверхности. Она внутри. Только для тех, кто умеет доходить до нее.
— Ты хотела сказать: для тех кому ты доверяешь?
И опять в ответ, только опускание пушистых и огромных ресниц. И глаза снова смотрят вперед на дорогу.
Кто-то помимо Щеглова затормозил на обочине, где пальмы шумят в темноте. Радио тихо играет старый болеро, окна открыты, воздух — густой, как сироп.
Он поворачиваеся к ней. Она смотрит прямо, потом медленно, нарочито плавно, поворачивает лицо к нему.
— Ну раз так, то я хочу нагло и цинично воспользоваться этим…
Он нежно коснулся её подбородка, и не срываясь в галоп поцеловал — совсем не как в кино. Они будто тянули коктейль через трубочки, который им налили в одном бокале на двоих.
Платье сползает с плеча, рубашка распахнута, и пальцы Алены касаются кожи — не торопясь, но уже без преград. Она перебирается на его колени — не полностью, а будто проверяя, можно ли там надежно устроиться с перспективой на всю жизнь.
— Ты уверен, что не хочешь сначала доехать?
— Если мы доедем… — он выдыхает, — я не смогу сдержаться.
— А сейчас сдерживаешься?
— Последними силами. Но эти силы уходят, Алена.
Она смотрит на него, медленно расстёгивая одну пуговицу на своей груди — не показывая ничего лишнего, но давая почувствовать — всё, что дальше, будет по их правилам.
— Дай мне слово, что ты не будешь обещать мне «навсегда».
— А если я захочу?
— Тогда поцелуй меня. Так, чтобы я забыла, что спрашивала.
И он целует. Глубже. Дольше. В этот момент за окном всё перестаёт для них существовать.
Машина слегка покачивается. Рука Алены упирается в стекло. Сиденье скрипит и где-то вдали лает собака, и по улице медленно ползёт что-то среднее между дрезиной и трамваем.
Но в этом металле и обивке сейчас живёт жар, настоящий и совсем не скоростной. А тот, что идёт изнутри, от слов, от взгляда, от танца. От желания, которое не нужно обсуждать. Оно просто есть.
* * *
Дальше ехать не стали, Щеглов сернул с шоссе, и поехал по старой асфальтовой полосе, которая вела к полуразрушенной лодочной станции. Здесь был пляж — дикий, пологий, с мелким песком и остатками бетонных плит у берега. Луна светила ярко, как прожектор, разгоняя облака и бросая длинные серебристые тени на воду.
Алена вышла первой, босиком, с платьем в руке. Под ним — ничего. Ни белья, ни фальши. Только мурашки на коже, тёплый ветер и уверенность в каждом движении.
— Мы же не взяли полотенца, — сказал я, подходя ближе.
— Нам не нужны полотенца, нам нужна ночь. — Она положила платье на песок и пошла в воду.
Линия спины — плавная, как у дельфина. Волны принимали её без звука, как часть своей стихии. Когда она обернулась по плечи в воде, Саня уже лихорадочно расстёгивал ремень.
Она поняла его без слов.
— Ты с ума сошел…
— Ты только сейчас это поняла?
Он вошёл в море, как в мед, тёплый, сладкий и мягкий. Вода обнимала их, как вторая кожа. Алена подплыла ближе, руки её легли ему на плечи.
— У тебя на спине шрам.
— Старая история.
— Мне нравятся мужчины с историями.
— Это было во время службы на флоте.
— Ты там ТАК научился драться?
— И не только драться… Но ты выделила слово «так»…
— Жестоко…
— Не жестоко… Жестко. Мой инструктор вбивал в наши бритые затылки, что побеждает не тот кто сильней, а тот кто идет до конца… Я победил, потому что готов был умереть за тебя…
Она целовала его в губы, шею, мочку уха. Руки касались груди, живота, бедра — в воде это было почти невесомо, как будто тела были под действием музыки, а не гравитации.
Он прижал её к себе, и они плыли, переплетённые, как два растения в водовороте. Без слов. Только дыхание, солёная вода и звёзды над головой.
— Если бы я умер сегодня, — прошептал он ей на ухо, — я бы умер довольным.
— Ты ещё не умер, — ответила она, — но сегодня я тебе позволю почти всё.
И он не стал спрашивать, что значит «почти».
Они остались в воде долго. До дрожи. До усталости. До той тишины, в которой уже нет ни флирта, ни игры, ни слов — только двое. Только настоящее.
* * *
Они вышли из воды, дрожащие как осиновые листочки от ветра и холода. Песок под ногами был уже прохладным, ночь постепенно выдыхалась, но тело — всё ещё горело. Парень на автомате нашёл старые обломки деревянного настила, сухую пальмовую листву и чиркнул зажигалкой. Пламя вспыхнуло быстро — пригодился опыт службы, которая научила хоть где развести огонь с одного щелчка.
Алена сидела, закутавшись в его рубашку, её ноги были прижаты к груди, волосы чуть тряслись от соли и холода. Луна светила нам в лица.
— Согрелась душа моя? — спросил он, кидая в огонь ещё щепку, и набрасывая ей на плечи старый джутовый мешок, а потом еще один.
— Ф-ф-и-и… они грязные и пахнут рыбой!
— Зато ты быстро согреешься и не будешь дрожать.
Через несколько минут Алена перестала дрожать.
— Ну как?
— Холодно только внутри. Но там всё уже начинает оттаивать, — она смотрела в огонь, задумчиво, почти по-домашнему. — Знаешь, я раньше боялась таких моментов. Молчания. Что он — конец. А теперь мне нравится. Молчание с тобой — это как будто кто-то выключил шум мира.
Я усмехнулся, и сел рядом.