«Она мне была матерью, а не тебе, – процедила сквозь плотно сжатые губы мать девочки. – Только она всегда думала, что лучше меня знает, как нам распоряжаться деньгами. – Женщина разочарованно вздохнула. – Эта поездка по обмену тебе совершенно ни к чему», – добавила она, повернувшись к дочери.
Джесс велела подчиненным проверить их финансы, уточнить, не проявляла ли дочь убитой склонности к насилию раньше, и побеседовать с ее внучкой наедине, убедиться, не знала ли она чего-нибудь еще. Но ребята – не способные узреть нюансы в свидетельских показаниях и посчитавшие убийство делом мужских рук, проигнорировали ее распоряжения. Командир сказал, что Джесс слишком усложнила все и зазря накручивала себя, и она отступила. И без того уставшая за четырнадцать лет службы от борьбы, необходимости отстаивать свои версии и тщетных потуг быть услышанной, она теперь лишилась единственного союзника. И это добило Джесс. Она вдруг поняла, что сил на новое дело уже не осталось, что никто не стремился докопаться до правды, выбирая легкие пути, что ее терпение изрядно поистрепалось даже дома, и она могла взорваться в любой миг, едва почувствовав, что Алекс с дочками не слушали ее. Теперь-то она понимала (общаясь с Лив после своего увольнения), что они просто попали в ловушку очень токсичной команды. Их командир поднялся в восьмидесятые, когда женщины в полиции были в диковинку и занимались в основном бумажной работой или дактилоскопией и иногда – когда это было абсолютно безопасно – могли входить в состав группы патрульных. Ему давно пора было уйти на пенсию, но он отчаянно цеплялся за кресло своими ломкими, желтыми ногтями.
Короче, Джесс позволила своей команде гоняться за ложным подозреваемым. А собственную версию продолжила разрабатывать в одиночку. В тот день, когда она сумела выведать у внучки, как сильно разъярилась ее мама, найдя в школьном ранце заныканный конверт с двадцатками… В тот день, когда Джесс отследила, наконец, три предыдущих ареста подозреваемой за применение физического насилия и обнаружила убедительные и недвусмысленные кадры видеокамеры над дверью дома напротив, которую ее подчиненные не потрудились проверить… В тот самый день семнадцатилетнего парня, который провел почти всю жизнь в детском доме лишь для того, чтобы в шестнадцать оказаться вышвырнутым на улицу, нашли повесившимся в КПЗ после изнурительного, многочасового допроса об убийстве, которого он не совершал.
В тот самый день Джесс решила уйти из полиции. Она сделала все, что могла, но система не хотела меняться. Хотя она и пыталась изменить ее изнутри. В первые несколько недель после увольнения Джесс корила себя за слабость. Походи она чуть больше на Николь, она заставила бы своего начальника потупить глаза, распрямила бы плечи и отстояла бы свою позицию громкими и дерзкими словами. Но Джесс не привыкла так разговаривать. Она была продуктом общества, повелевавшего ей молчать, а потом изменившего правила и обвинившего ее же в неумении высказывать и защищать собственное мнение. И по прошествии тех первых недель внутренний гнев Джесс – на начальника, на ее команду, на Николь – стал выплескиваться наружу. Почему она не могла быть сильной и уважаемой женщиной, не строя из себя подобие мужчины?
Ее отчитали за то, что она была чересчур вдумчивой, чрезмерно усложняла все. Но вот теперь, сидя поздней ночью в вагоне застрявшего поезда, она снова делала то же самое. Но когда на кону было несколько жизней… Да, Джесс считала, что лучше хорошенько надо всем поразмыслить, чем недодумать. В том предыдущем деле интуиция ее не подвела, как, впрочем, и при расследовании множества других преступлений.
Увы, пока Джесс старалась систематизировать накопленную информацию, расставить приоритеты в своих подозрениях и выработать план последующих действий, Эмилия решила взять все в свои руки.
Эмилия
– Все, с меня довольно, – заявила Эмилия, направив свет своего телефона на панель у дверей и подняв крышку, закрывавшую ручку их аварийного отпирания. – Я больше не вынесу. Мне надо домой.
Она потянула ручку вниз, раздался щелчок, и двери с шипением расцепились. Эмилия просунула пальцы в образовавшуюся щель и без труда развела их в стороны. Обернувшись к группе, женщина махнула рукой на Сола.
– Я все же думаю, что это сделал он. А если так, то я не верю тому, что нам грозит опасность при восстановлении электропитания.
Сол попытался защитить свою невиновность, но Эмилия, подняв руку вверх, перебила его:
– Даже если вы не причастны к происшедшему, подача электроэнергии явно не возобновится в скором времени. – Женщина переключила внимание на других пассажиров. – Мы недалеко от «Бейкер-стрит». Я пришлю подмогу, если… – заколебавшись, Эмилия заставила себя сделать глубокий вдох, – если никто из вас не захочет пойти со мной.
Ей стала невыносима вся эта ситуация: мертвое тело в кабине машиниста, нападение на их попутчицу, Джесс, а теперь у еще одного пассажира обнаружился нож, которым можно было все это сделать. А люди почему-то даже теперь оказывались внять ее призывам! Эмилия понимала, что плохо скрывала свои эмоции, особенно после прошедшего года. И сознавала, что та тонкая защитная пленка, которая удерживала их в узде, этой ночью порвалась сразу в нескольких местах. От Эмилии не укрылись взгляды, которыми обменивались ее спутники, по-видимому, считавшие ее истеричкой. И она заметила, как плотно сжала губы Дженна, еле удержавшаяся от того, чтобы демонстративно не закатить глаза, когда ее почти захлестнул приступ панической атаки. Но оставаться в этом поезде опасно. Ей это было очевидно. И если остальные этого не понимали, значит, ей надо было попытаться и достучаться до них в надежде убедить хотя бы кого-нибудь пойти вместе с ней.
Высунув наружу голову, Эмилия оценила пространство между вагоном и сырой кирпичной кладкой тоннеля, а затем постаралась всмотреться в его темный зев перед поездом. И непроизвольно сглотнула, осознав, что чернота была гораздо гуще, чем она ее воображала. Впервые за все время ее план «прогулки» по тоннелю до станции показался Эмилии не