Коля свернул в противоположную сторону.
Жилище бобра разделялось на две половины: темную спальню с запертой на массивный висячий замок входной дверью и крошечными зарешеченными окошками и вольер; ограда из металлических прутьев начиналась на берегу и уходила в ручей.
Коля заглянул за ограду и несколько раз свистнул особым образом — с длинными паузами между свистками, видимо вызывая бобра. Было тихо, и свистки эти, с каждым разом всё более резкие, нетерпеливые, похожие уже на крик, разносились далеко кругом.
— Я вот не умею, как Коля… стремиться, — после паузы проговорил Алексей, найдя наконец нужное слово. — А без этого что хорошего? Потому и не вмешиваюсь. — Подумав, добавил: — А надо бы…
Коля свистнул еще раз и приподнял узелок над головой, будто бобр мог из своей спальни, сквозь стену, увидеть угощение.
Справа темнели густые, почти черные в этот час купы верб. Временами поднимался легкий ветерок, и тени деревьев еле заметно шевелились. Рябь разрывала поверхность ручья на сотни прядей, делая ее похожей на спутанные седые космы; становилось видно, что ручей очень стар — древнее и леса и поселка, раскинувшегося на берегах. Потом поверхность воды замирала недвижным живым зеркалом, в немом восторге отражающим гордую красоту берегов, как будто ручей впервые попал в удивительные эти места и осторожно, ощупью ищет дорогу.
— А чем ему поможешь? — после длинной паузы спросил Алексей.
Коля шагнул к двери бобриной спальни и наклонился над замком. Как выяснилось потом, он захватил из дому стальную линейку и с помощью этого инструмента пытался открыть дверь.
Мы смотрели на Николая, стараясь догадаться, что он делает, и не сразу заметили, как с другой стороны, обогнув холм, метров за триста от вольера, показалась еще одна фигура с собакой на туго натянутом поводке.
— Красавин! — шепнул Алексей.
— Эй, ты, гони отседова! — крикнул Гога, останавливаясь.
Коля оглянулся, но сразу же снова склонился над замком.
Доведенный до крайности, он действовал напролом.
— Эй ты, шпана, гони отседова к чертовой бабушке! — повторил Красавин, повышая голое.
Когда крик замолк, послышался резкий звук металла, царапающего металл.
Это Коля линейкой, как рычагом, выламывал кольцо дверного замка.
— Смелого спущу! — угрожающе предупредил Гога.
Поводок натянулся струной и вырвался из рук.
Тимка говорил потом со слов брата, что тот не хотел спускать собаку, «ни за что не хотел», но, услышав свое имя, уловив гневный тон хозяина, Смелый вырвался и, распластавшись по земле бесшумной серой тенью, метнулся к вольеру.
— Назад! Смелый, назад! — отчаянно кричал Гога.
Смелый остановился, нетерпеливо повизгивая и принюхиваясь к траве; никто не бежал, и собака не знала, кого ей преследовать.
Коля продолжал возиться с замком, словно все, что происходило, не имело к нему ни малейшего отношения.
Красавин теперь находился лишь в нескольких шагах от собаки; он уже приготовился схватить конец поводка, но в этот момент из плотной тени верб показалась Лена. Собака напряглась всем телом и в низком длинном прыжке рванулась к бегущей.
Пытаясь поймать поводок, змеей уползающий в траве, Красавин упал плашмя, но сразу поднялся.
— Назад! Назад! Назад! — безостановочно звал он задыхающимся голосом.
Увлеченная преследованием, собака не слышала.
Не видя ничего кругом, с развевающимися косами, Лена бежала к вольеру, где стоял Коля, то есть почти навстречу Смелому.
Николай повернулся и, не раздумывая, бросился наперерез псу. Казалось, он не успеет перехватить собаку, но Смелый прыгнул еще раз и замер с вздыбленной шерстью, сжавшись для нового прыжка и не зная, очевидно, на кого из двух бегущих броситься.
В тишине слышалось короткое, частое дыхание донельзя возбужденного пса. Еще мгновение, и Смелый повернулся к Коле, который в последнем усилии почти упал на собаку.
Сперва ничего нельзя было разобрать. Потом силуэты мальчика и собаки разделились. Лежа на боку, Николай обеими руками держал пса за ошейник и с силой, которую в нем нельзя было и подозревать, прижимал морду Смелого к земле.
Ошейник придавил псу горло, и тот визжал, задыхаясь.
Мы подбежали к Коле одновременно: Лена, я с Алексеем и Гога Красавин.
Лена несколько секунд не могла вымолвить ни слова и ловила бескровными губами воздух, как рыба, выброшенная на берег. Короткие пряди темных волос, выбившиеся из косы, были мокры от пота и прилипли ко лбу. Она покачивалась, точно вот-вот упадет.
Красавин взял Смелого за ошейник. Коля сразу отпустил собаку, неловко поднялся с земли.
— Подлец ты! — с трудом выговорила Лена, взглянув на Гогу.
Впервые я видел Красавина так близко, почти вплотную. Лицо его, гордое и высокомерное даже сейчас, несмотря на испуг и растерянность, при взгляде на Лену приобретало странное и несвойственное ему выражение зависимости, почти мольбы; он бессознательно пытался скрыть это выражение, придать себе вид совершенно спокойный, и от этой внутренней борьбы у губ ложилась еле заметная морщинка, внушающая жалость и сострадание.
Потом я часто восстанавливал в памяти лицо Гоги Красавина таким, каким увидел его в тот вечер, и думал, что во всей этой истории не один раненый, а двое. И оба ранены тяжело.
Красавин медленно, не оглядываясь, брел к вольеру. Коля поднял с земли узелок с овощами и протянул его вслед Гоге!
— Возьми, Красавин! Для бобра!
Гога не отозвался.
Лена вдруг села на траву и заплакала, пряча лицо в ладони. Косы вздрагивали на ее худеньких плечах.
— Как же ты?.. — говорила она сквозь слезы. — Он бы тебя укусил… разорвал, а ты стоишь…
— Он бы не укусил, — испуганный горем девочки, бормотал Коля. — Разве он укусит, если не бежать? Никогда!
Вера в справедливость животных, природы, вообще всего мира не оставляла его. Издалека слышалось повизгивание собаки. Алексей осторожно и бережно помог Лене подняться, и она послушно пошла рядом.
Наутро прибежал Тимка и сообщил, что Гога протянул трос вокруг жилища бобра и вдоль троса бегает на цепи Смелый.
— Теперь уж не подойти.
Коля принял эту новость молча и на первый взгляд спокойно. Тимка не уходил; видно было, что он переполнен жалостью и сочувствием.
— И тебя Смелый не пустит? — после долгой паузы спросил Николай.
— Меня-то? Пустит, конечно…
Коля устанавливал на грядках тщательно обструганные палочки, вокруг которых будет виться горох, уже выбросивший на поверхность земли зеленые ростки. Он выпрямился, бросил палочки в междурядье и вынес из дому вчерашний узелок.
— Скормишь бобру! Ладно? — Помолчав, пояснил — Морковь тут и свекла.
— Да Гога ему дает все это… он старается! — горячо отозвался Тимка, желая, видимо, уверить Колю, что бобру не так плохо.
— Дает?.. Ну и