Тот постоял еще минуту и тихонько побрел к калитке.
С того дня Николай о бобре не говорил, а если кто-нибудь из окружающих случайно упоминал о нем, торопился уйти в свою комнату.
Но сам он ни на секунду не забывал о бобре, забывать он вообще не умел.
По вечерам, когда темнело, Коля отправлялся к вольеру, стараясь незаметно выскользнуть из дому. Сопровождать себя он позволял одной Лене, да и то делал это крайне неохотно.
Смелый встречал Колю хрипловатым злым лаем: он узнавал противника и не терял надежды свести с ним счеты.
Бобр появлялся в вольере не всегда; обычно он до часу ночи или до двух — позднее этого времени Коля не приходил домой — оставался в спальне.
Выглянув в вольер, бобр не спешил в воду, а долго стоял на всех четырех лапах, выставив отливающую серебром худую горбатую спину; потом поднимался на задние лапы и, опираясь на хвост, неподвижно-круглыми темными глазами глядел сквозь прутья на лунную дорожку, легко скользящую вдоль ручья, и бесконечный густой лес, который шумел на том берегу.
Теперь бобр не казался диким, бунтующим, непримиримым, и при взгляде на него представлялось, что он все время думает, думает по-человечески, сутки за сутками, то ли о красоте лесов, которые он прошлыми веснами много раз пересекал по полой воде, то ли о безысходности своего положения, одиночестве, неудачно сложившейся жизни, уже близкой, наверное, к концу.
Собака отмечала появление бобра ожесточенным лаем; вначале бобр отступал в спальню, но скоро привык к бессильной злобе Смелого и стоял не шелохнувшись.
Иногда я вечерами гулял близ вольера. И каждый раз одна и та же мысль настойчиво приходила в голову: удивительно, как бобры похожи на людей, во всяком случае своей способностью испытывать горе, ненависть к неволе!
Выждав, пока умолкнет лай Смелого, Коля свистел, подзывая бобра.
Тот вздрагивал, поворачивался всем телом, но еле заметно и сразу снова замирал так, что Коля всякий раз тревожно спрашивал Лену:
— Ты думаешь, узнаёт?
Но, хотя она не только из желания утешить, а с глубокой убежденностью утвердительно кивала головой, Коля не успокаивался.
— Что из того, если и узнает? — Он взглядывал на Лену с выражением, которое означало: «Все дело в том, верит ли! И можно ли верить?»
Как-то, свистнув и уловив почти неразличимое ответное движение бобра, Коля бросил ему морковь, захваченную из дому, но бросил слишком низко. Смелый взвился и перехватил ее на лету.
Вторая морковь, описав крутую дугу, перелетела за ограду, прямо к ногам бобра. Освещенная луной, она казалась яркой, как падающая звезда.
Бобр не сразу взял подарок, потом несколько секунд держал в передних лапах и стал грызть — вяло, медленно и степенно, будто просто из вежливости.
— Ест все-таки, — бормотал Николай, не сводя с него глаз. — Да разве так едят? — добавил он через секунду и уныло махнул рукой.
…Бросившись в воду, бобр стремительно плыл к ограде, нырял, подолгу не показывался на поверхности, а вынырнув, сразу погружался снова в безнадежной попытке отыскать лаз. Утомившись, он возвращался на берег и тут же скрывался в темной спальне.
Коля терпеливо ждал, не покажется ли бобр снова, и тоже уходил домой.
⠀⠀
⠀⠀
10
⠀⠀
Весь июнь шли дожди, а день первого июля выдался жаркий и душный.
К вечеру небо стало сине-фиолетовым, предгрозовым, птицы летали над самой землей, предвещая непогоду, но вдруг ударил ветер, свежий, совсем несильный, и все переменилось: прошел быстрый дождь, горизонт очистился, вызвездило, стало удивительно легко дышать; и от неожиданной перемены голову наполняли утешительные мысли.
Картошка сварилась, но мы не садились ужинать, ожидая Колю, когда вдруг открылась калитка, белая тень метнулась по тропинке, и, еще не отдавая себе отчета, что это Лена, мы услышали ее испуганный голос:
— Дядя Алеша, скорее к вольеру! Все бегите!
У вольера я прежде всего увидел Смелого и Тимку. Крепко обхватив собаку за шею, мальчик почти повис на ней, упираясь обеими ногами в землю. Смелый вырывался, хрипло лаял, поворачивая к Тимке морду с открытой волчьей пастью, и снова, напрягаясь всем телом, пытался высвободиться.
Ноги Тимки скользили по мокрой траве. Лай Смелого, осипший, низкий и угрожающий, становился все злее, казалось, еще секунда — и собака пустит в ход клыки.
Лицо у Тимки было не испуганное, а измученное, желтовато-зеленое от усталости и ночного света; рот с пересохшими губами полуоткрыт; выпуклые светлые глаза то и дело закрывались, но вся его фигура, напряженная, в рваной рубашке, выражала отчаянную решимость.
Собака сбрасывала Тимку, но он держал ее, судорожно обхватив руками.
Я уже почти подбежал к этой группе, когда Тимка заметил меня и с очевидным усилием, еле слышно, потому что ему не хватало воздуха, проговорил:
— Туда! Ко мне не надо.
Я посмотрел в направлении, куда рвалась собака. У двери, в тени, откидываемой строением, молча катались по земле Красавин и Коля.
Разнять дерущихся было нелегко. И вместе с Алексеем мы оттащили этот живой клубок подальше от строения.
Только теперь Тимка раскрыл руки, отпуская пса.
Смелый рванулся, и металлический трос, по которому скользило кольцо цепи, зазвенел все более высоким, режущим ухо тоном.
Добежав до дверей, собака метнулась в нашу сторону. Трос почти по-человечески взвизгнул, царапаясь о кольцо. Звук этот сразу оборвался: натянув цепь до отказа, собака с глухим стуком всем своим тяжелым телом упала на землю.
Наконец нам удалось растащить Красавина и Колю. Мальчики поднялись и отошли друг от друга.
Тяжело дыша, они стояли со сжатыми кулаками. Вид у них был плачевный. У Гоги затек глаз. Коля пострадал больше: лоб и щека были расцарапаны, из рассеченной верхней губы на подбородок стекала кровь. Лицо у Коли было сумрачное, но в нем не оставалось и следа ненависти, как будто он просто забыл о существовании Красавина.
— Идем домой! — позвал Алексей.
Коля шагнул вслед за братом.
Впоследствии мы много раз пытались узнать, как вспыхнула драка у вольера. Для судьбы Коли очень важно было подробно выяснить все обстоятельства, но это оказалось почти невозможным.
Имело ли там место, «если обобщить, нападение на часового», как заключал Шиленкин, или Гога «сам первый звезданул по уху», о чем нехотя свидетельствовал Тимка, которого разрывали на части противоречивые чувства: прирожденная справедливость и уважение к брату, честь семьи. Кто мог сказать, какая из