— Не беспокойтесь, — холодновато возразил Рябинин. — Мы ненадолго и по делу.
— Чай делу не помеха, — улыбнулся Шиленкин.
Комната, куда мы вошли, почти не изменилась с тех пор, как мы были здесь вместе с Алексеем: подорлик по-прежнему валился на одно крыло, и отпечаток заброшенности, временности этого жилья для хозяев сохранялся во всем.
Профессор огляделся — при этом глаза его снова засветились режущей, ножевой голубизной, — тяжело сел в кресло и проговорил:
— Мы по этому делу, по колобовскому. Хотя и дела-то, собственно, никакого нет.
— Я предполагаю, что перед вами все это несколько неправильно осветили… обобщили, — мягко возразил Шиленкин. — Тут есть люди… ну, будем говорить, не беспристрастные. Дело, разрешите доложить, товарищ депутат, вот в чем. Колобов этот, Николай Колобов, находясь в нездоровых домашних условиях, подпал под воздействие вредных идей… — Шиленкин говорил обстоятельно, с приятностью в голосе, и было видно, что ему доставляет удовольствие разъяснять такому авторитетному лицу сложный предмет, в котором он чувствовал полную свою правоту.
— Вредных идей? — переспросил профессор.
Вошла Алла и поставила поднос с чаем и печеньем на стол. Профессор поднялся и, представившись — Федор Егорович Рябинин, — поцеловал ей руку.
Алла посмотрела на профессора с удивлением, каким-то даже торжеством, отчего ее осунувшееся лицо очень похорошело. Видимо, ей было необычайно важно, что ее тогдашний приход не пропал даром, что ее послушались и последовали совету Зайцева.
Когда она вышла, профессор взглянул вслед с некоторым сожалением и рассеянно повторил:
— Какие это вредные идеи?
— В том-то и суть, Федор Егорович, — с готовностью продолжал Шиленкин. — Вам, как выдающемуся нашему селекционеру, будет интересно узнать, что мальчик увлекся менделизмом и…
— Мен-де-лиз-мом? — произнеся это слово раздельно, почти по складам, перебил профессор. — А я так представил себе: хотел Колобов скрестить один сорт гороха, зеленый и морщинистый, с другим — желтым и гладким. Опыт поставить, а вы…
— Но это же и есть менделизм! — недоуменно и почти жалобно воскликнул Шиленкин. Взгляд его твердел было, но снова смягчался, останавливаясь на депутатском флажке.
— А вы помешали, «меры приняли», — продолжал Ряби-нин. — Дали бы закончить опыт, а там посмотрели, к каким бы выводам пришел Колобов. Я так думаю, скорее всего к правильным, да и свое что-нибудь увидел бы.
— Но ведь как же, ведь опыты повторялись! Я вот книжки читал. — Шиленкин взял с подоконника стопку брошюр в разноцветных обложках и пододвинул к Рябинину. — Как же? Зачем же повторять, если…
— А затем, что в науке нет захоженных тропок… — Рябинин помолчал в поисках соответствующего обращения и, наконец, закончил — Нет, сударик, как и в любви, например. Сколько раз с начала веков произнесено это самое «я люблю», а ведь всегда вызывает оживленный интерес у слушателя. Нет захоженных троп. Например, надо думать, тысяч сто лет или миллион, как собака приручена. Еще в каменном веке предок наш звал свою Машку или Жучку… А ведь только Павлов углядел, что проявляется тут условный рефлекс, важнейшая связь условного звукового возбудителя с безусловным — пищевым. Углядел-то только Иван Петрович!..
Зрачки глаз профессора суживались, приобретая сходство с ланцетом, и твердо упирались в растерянное лицо Шиленкина, как будто профессор препарировал своего собеседника; но, по мере того как продолжался разговор, во взгляде Рябинина все чаще мелькало удивление и разочарование, словно у ребенка, впервые вспарывающего куклу и вместо сложного механизма обнаружившего стружки, тряпки и ржавую пружину.
— Но ведь вот тут, в книгах… Как же это можно допустить, если в книгах… Совершенно ведь ясно в книгах… — бормотал Шиленкин.
— Книги тоже надо уметь читать, сударик! — жестко и зло продолжал профессор. — Вы требуете, чтобы всё брали из брошюрок. А к чему же наблюдать, если уже всё в брошюрках? Зачем это Павлов всю жизнь повторял: наблюдайте, наблюдайте и наблюдайте! Зачем?.. В науке, сударь, борются слепая вера и зрячий опыт. Давно борются, дерутся насмерть. Слепая вера и зрячий опыт! — повторил он почти торжественно. — Вот вы Колобову — брошюры, а ему необходимо из природы черпать. Не-об-хо-ди-мо, невозможно жить без этого! А черпать нелегко. — Рябинин оборвал себя, поднялся и зашагал по комнате. — Впрочем, чего долго говорить! Кто там охраняет бобра: мальчик с псом?
— Нет, я распорядился поставить сторожа.
— Прекрасно, вот и напишите этому сторожу, чтобы он не чинил препятствий Колобову и шел себе спать.
Пока Шиленкин послушно писал требуемое, профессор шагал по комнате от дверей к столу и обратно.
Уже с запиской в руке он остановился на пороге и негромко, почти доброжелательно заметил:
— А педагогику вы бы бросили, голубчик! Не ваше это поприще. Бросили бы, а?..
Он не дождался ответа и закрыл за собой дверь. В машине сказал еще:
— Бывает, что призвание человека — лесоруб, например. А его в яблоневый сад. Что получится?.. — После длинной паузы задумчиво добавил: — Так, что ли?
Алексей еще не вернулся из депо, и дома был один Коля.
Пожимая руку мальчику, профессор передал ему записку:
— Беги, хозяйство свое принимай!
Коля взял листок, прочитал, несколько секунд стоял, словно остолбенев, губы его дрожали; он смотрел на профессора, но, вероятно, не видел ничего кругом и беспорядочно двигал руками с растопыренными пальцами, как слепой, нащупывающий дорогу. Потом в одно мгновение исчез.
Захлопнулась входная дверь, и вслед за тем скрипнула калитка. Профессор все еще смотрел на место, где только что находился Коля, смотрел внимательно, как будто по-прежнему видел мальчика перед собой.
— Вот это… поглощенный, — проговорил он, постоял еще немного и устало сел на табурет у печки.
Отдохнув, мы вспомнили, что ничего еще не ели сегодня, и отправились в станционный буфет. Когда через час мы вернулись, Алексей был уже дома, а Коля все не появлялся.
Мы расположились на ступеньках крыльца и стали ждать. В восемь забежала Лена. Узнав новости, она побыла еще немного с нами и заторопилась домой:
— Дядя Алеша, попросите Колю, чтобы он зашел ко мне. Только не завтра утром, а вечером… сегодня.
— Что-то нет его долго, — вместо ответа пробормотал Алексей.
— Долго? Да? — тревожно переспросила Лена.
Она шагнула к калитке, остановилась у ограды и вполголоса сама себя спросила:
— Побежать узнать?
Затем, постояв немного, тихо зашагала в сторону вольера.
Темнело. Лес за железнодорожным полотном стал совсем черным, а небо над ним окрасилось в желто-оранжевые тона. Оттуда, со стороны леса, повеяло сыростью, запахом засыпающей листвы, прохладой — далекими предвестниками осени.
Алексей вздрогнул:
— Холодно, пойду на кухню.
Мы поднялись вслед за ним. Алексей включил было электричество, но свет голой,