— Ехать, что ли? — вопросительно проговорил профессор и вышел. Слышно было, как он завел машину, но через минуту шум мотора заглох и Федор Егорович вернулся на кухню. — Или подождать? — так же вопросительно закончил он.
Алексей открыл дверцу плиты и бросил на тлеющие, подернутые пеплом угли несколько щепок; они вспыхнули, брызнув кипящим соком. Запахло смолой. Мы придвинулись к плите и, не сговариваясь, расселись так, чтобы дверь была перед глазами. Лес, видимый сквозь окно, необычайно четко вырисовывался на фоне неба и как бы придвинулся; поляну перед ним заливал закатный свет.
Мы не переговаривались, было тихо, но почему-то никто из нас не расслышал Колиных шагов, и мы заметили его, только когда он уже переступил порог. В открытых дверях фигура мальчика выступала черным силуэтом; свет заливал его со спины, оставляя лицо в тени.
Он стоял, покачиваясь, сильно наклонившись вперед и набок от тяжести чего-то большого и темного, что неподвижно лежало на вытянутых руках; стоял в той же самой позе, как в давний день поимки бобра, когда, проснувшись, я увидел его с клеткой в руках, в одном ботинке, худого и оборванного после двух дней преследования бобра, с лицом суровым, измученным, но бесконечно счастливым.
Он стоял тихо, склонив голову к тому, что неподвижно покоилось у него на руках, — к своему бобру, как мы уже успели разглядеть, — и изредка порывисто не то всхлипывал, не то вздыхал.
Алексей поднялся, но Коля прошел мимо брата, словно даже не заметил его, и, ступая очень осторожно, бесшумно скрылся в двери, ведущей из кухни в комнаты. Когда Коля проходил мимо печки, на мгновение отблеск пламени упал на него и осветил свалявшийся, грязный мех и тусклые, остекленевшие глаза бобра.
Алексей прошел в комнату вслед за братом.
Когда через несколько минут я заглянул к Коле, мальчик лежал ничком на койке, зарывшись головой в подушку, а Алексей сидел рядом и гладил брата по плечу.
Бобр раскинулся на столе: передние его лапы, сильные и умелые, которые свалили столько деревьев, построили столько нор и плотин, были беспомощно разбросаны и походили на руки ребенка; умная морда с выступающими резцами была повернута к окну; оттуда, словно навстречу бобру, раскинув крылья, как огромная птица, приближался лес. Бобр смотрел на него неподвижными, мертвыми глазами.
Я вернулся на кухню. Профессор поднялся навстречу, взглянул на меня и, ничего не спрашивая, снова уселся у плиты; слышно было его сердитое, частое дыхание.
— Справедливость торжествует в конце концов, — проговорил он после долгой паузы, не отводя глаз от пламени. — Торжествует, но не слишком ли поздно иногда…
⠀⠀
⠀⠀
11
⠀⠀
С тех пор прошло десять лет. За этот долгий срок я ни разу не был в Ра́гожах: всяческие жизненные заботы захватили меня, не позволяя свободно распоряжаться временем. А месяц назад я отправился в дальнюю командировку, увидел из окна вагона знакомые леса, за деревьями мелькнуло здание депо, школы. Я впопыхах засунул вещи в чемодан и едва успел выскочить на ходу, когда поезд уже набирал скорость после минутной остановки.
Выскочил и почувствовал, что поступил правильно, что было бы совершенно непростительно проехать мимо.
С Алексеем мы изредка, раза два в году, обменивались открытками, и я знал, что он с братом уже не живет в Рагожах, но все-таки прежде всего пошел на Лесную, к дому Колобовых, в котором столько было пережито.
Дом был заколочен, и я почему-то обрадовался, что он, по-видимому, не продан и когда-нибудь снова заживет прежней жизнью.
Сад и огород, в былые времена разделанные с такой тщательностью, заросли травой. Запустение пошло на пользу только лупинусам: неприхотливые и жизнеспособные, они от ограды пробились до самого крыльца и на осеннем ветру, как кастаньетами, постукивали сухими коричневыми стручками.
Я постоял минуту около дома и свернул в школьный парк, тенистый, похорошевший и необычайно разросшийся за прошедшие годы. У кабинета директора я помедлил, испытывая странное волнение, словно нечто очень важное, чрезвычайно важное для меня, и не только для меня, зависело от того, кто окажется в директорском кабинете: Шиленкин, что представлялось в ту минуту всего более вероятным, Василий Лукич, о судьбе которого я давно уже ничего не слыхал, или кто-либо еще…
— Войдите! — не сразу отозвался на стук знакомый суховатый и сдержанный голос.
У письменного стола, боком к двери, стоял Яков Андреевич Чиферов и перебирал книги — может быть, пополнение пушкинской библиотеки. Он несколько постарел, кожа стала суше и приобрела желтовато-пергаментный оттенок, черты лица смягчились.
Чиферов узнал меня не сразу, но, вспомнив наконец, по-видимому обрадовался, пригласил к себе, и, беседуя, мы провели с ним много часов.
От Якова Андреевича я и узнал о событиях, завершающих эту историю.
…Шиленкин уехал из Рагожей примерно через полгода после памятных мне событий.
Сказались ли в этом поступке размышления, вызванные мудрым советом Рябинина переменить жизненное поприще: способен ли был Шиленкин продумать свою жизнь, посмотреть на нее со стороны и воспринять этот совет?
Из слов Чиферова явствовало, что такой способности Георгий Нестерович не обнаружил.
Первое время он, правда, выглядел растерянным, не проявлял свойственной ему неуемной административной энергии, но по истечении самого короткого срока вернулся в прежнюю форму, очень устойчивую у таких людей, почти не поддающихся посторонним влияниям.
Покинул он пост «исполняющего обязанности», потому что Василий Лукич начал поправляться, перспективы быстрой и беспрепятственной педагогической карьеры в Рагожах затуманились, а тут кстати прибыло письмо от бывшего сослуживца, занимающего довольно высокий пост, с предложением возглавить какое-то торговое учреждение.
Собрался и уехал Шиленкин с наивозможной быстротой, а Алла осталась, так как на новой работе квартиру обещали предоставить несколько позже.
Она осталась временно, но переписка ее с мужем становилась все более редкой, и обнаружились в этой переписке даже не разногласия, а полная чужеродность и ненужность этих двух людей друг другу. Вскоре Алла перебралась в дом Зайцева и ухаживала за стариком до самой его смерти, которая произошла неожиданно, на уроке, два года назад.
Алла очень изменилась, окончила заочно педагогический институт и преподает литературу.
— Учительствует хорошо, — сказал Чиферов.
Аристов, который работает сейчас в Сибири, в большом бобровом заповеднике, несколько раз приезжал за нею, предлагал, почти умолял ее «начать жизнь сначала». Алла принимала его с благодарной нежностью, но выйти замуж отказалась