Сююмбика развернулась и быстро пошла к выходу, словно боялась, что вопросит голос Сафы о своих друзьях, о тех, кому дарил почёт и богатство. Что же она ответит ему о них, заседающих ныне на самых видных постах ханства, младших сыновьях крымских эмиров и мурз? Что скажет о тех, кому в наследство от своих родителей не досталось ни громкого титула, ни огромного богатства. А сейчас каждый из них живёт в роскошном дворце, по всем землям казанским раскиданы богатейшие имения, подаренные им ханом Гиреем. Да только хочется им всё больше и больше! Не о защите государства радеют они, не о процветании его, а как бы покрепче набить свои ненасытные глотки, скопить казну на случай, если придётся удирать обратно, в Крым. Казанская ханум не замечала спешившей за ней свиты, быстрым шагом шла она в свой дворец. В раскисшем снегу утопали сафьяновые сапожки на каблучках, полы богатой шубы, отделанной искрящимся мехом соболя, промокли от брызг ледяной воды. Но Сююмбика не видела ничего, и быстрее её шагов летели в голове воспоминания недавних дней.
Вспоминалось ей, как сразу после отхода врага вызвала она к себе оглана Кучука и спросила, что же намерен делать глава дивана, если не сегодня-завтра вернутся полчища московского царя. Оглан стоял перед ней без должного почтения, это сразу бросилось в глаза ханум, но ослабленная горем и утратами этих страшных дней она не стала показывать крымцу, как это её задело. Сююмбика ожидала ответа от крымского оглана, разглядывала смуглое лицо с профилем хищной птицы, чёрную бородку, сильные пальцы, привычно сжимавшие драгоценную рукоять дорогого ятагана. Оглан был одет с вызывающей роскошью, больше подходящей хану, и держался как повелитель.
– Что тебе ответить, ханум? Когда-то нас привёл в Казань твой муж и наш господин хан Сафа. Мы верно служили ему, не щадя своих жизней. Но он был зрелым мужем, сильным воином! А год назад по твоей просьбе посадили мы на казанский трон младенца. И сейчас я спрашиваю себя, не ошиблись ли мы тогда?
Кучук хозяйским шагом прошёлся по приёмной, выбирая место, где можно удобней устроиться. Вольготно развалился в богатом кресле и, не глядя на грозно молчавшую женщину, продолжал:
– Нас вполне устроил бы любой другой Гирей, будь он взрослей и опытней: солтан Булюк или Даулет. Но коли Всевышнему было неугодно дать нам их, твой сын остался на троне отца, а с ним и ты, ханум.
При последних словах Кучука, звучащих как пощёчина, как оскорбление, Сююмбика подняла глаза. Выпрямившись, как стрела, она вцепилась в резные подлокотники сидения:
– Я услышала много слов от тебя, Кучук. – Ханум поразилась сама себе, до чего ровно и спокойно звучал её голос, как искусно скрывал бурю, бушевавшую в груди. – Много слов, достойных украсить речь постаревшей жены, которая сожалеет, что её старик призывает на ночь молодых красавиц. А я желала услышать речь государственного мужа, достойную высоты того положения, которое ты, крымец, занимаешь!
Лишь на мгновение ханум отшатнулась, когда разъярённый оглан подскочил с места и выхватил из ножен блеснувший ятаган. Одним движением поднялась Сююмбика навстречу мужскому гневу.
– Что же ты, Кучук, – замахнулся, так ударь! Убей свою госпожу, презренный раб, убей ту, кого поставил над тобой твой покойный господин!
Она знала, как рисковала, как безудержен был крымский оглан, но, сметая с пути и женское благоразумие, и простой человеческий страх, встали перед ней как один её гордые мужественные предки. Прародители знатного могущественного рода взывали к силе её духа, несокрушимой воле, к кипевшей в жилах степной крови. И отступил Кучук, отступил не перед женщиной, а перед ханум, за спиной которой, казалось, стоял легион её рода. Он бросился к спасительной двери и уже оттуда, чтобы не уронить до конца своего достоинства, угрожающе возвестил:
– Разговор наш не окончен, госпожа!
Глава 11
Сююмбика заперлась в своих покоях, писала письмо отцу, беклярибеку Юсуфу. Как когда-то, пятнадцать лет назад, после смерти хана Джан-Али писала она, не доверившись ни писцу, ни самому верному человеку, так и сейчас сама водила калямом по бумаге, словно говорила с отцом с глазу на глаз. «Знаю я, мой мудрый отец, как были вы недовольны, что, последовав наставлениям своего мужа Сафы, допустила я к власти ненавистных вам крымцев. Но в том была не вина моя, а только следование судьбе. Ежели бы казанские карачи и благочестивый сеид Мансур пожелали добровольно посадить на трон моего сына и вашего внука Утямыша, не желала бы я иного. И по сей день жили бы мы с ними в мире и согласии. Но случилось так, мой отец, что пришлось вырывать мне трон для сына силой, и этой силой стали крымцы. А сейчас опасаюсь я, что вознёсшийся до поста главы дивана оглан Кучук лишит Утямыша законного юрта, либо совершит какое другое чёрное дело. И ещё сообщаю, отец мой, о большом горе. Приходил воевать Казанскую Землю царь урусов, одиннадцать дней стоял он под стенами столицы нашей, много погибло правоверных мусульман, много порушилось домов в огне. Лишь с помощью Всевышнего отступил враг от нашей земли. Но знаю, они вернутся, а оттого кровью обливается сердце твоей дочери. Нет мира у меня в диване, нет мира в ханстве и нет у Казани крепкого сильного войска, которое могло бы победить злодея. Пишу тебе и уповаю на твою помощь, отец…»
Ханум закатала письмо в трубочку, перевязала его шёлковым шнуром. Под светом светильника шнур сверкнул серебристо-золотой нитью и замер прижатый воском к плотной бумаге. Запечатав письмо перстнем с личной печатью, Сююмбика окликнула Оянэ. Нянька, несмотря на свой возраст и болезни, и сейчас умела быть деятельной и проворной. В мгновение ока ввела она ногайского невольника, подаренного Сююмбике отцом в последний приезд в Сарайчик. Беклярибек Юсуф дал ей верного человека на случай, когда дочь не сможет воспользоваться ханскими посланцами. Проследив, как гонец прятал письмо, госпожа протянула ему кошель с деньгами на дорогу, предупредила, чтобы он не останавливался на ханских ямах, неизвестно было, как далеко простирается власть Кучука и его сподвижников. Невольник поклонился и отправился исполнять поручение госпожи.
При выходе из гарема ногайца остановили нукеры Кучука.
– Эй, что ты делал на половине Сююмбики-ханум? Покажи, что прячешь, может, обокрал нашу высокочтимую госпожу?
Крымцы, окружив невольника, толкали его и смеялись. Тот озирался, но молчал, не отвечая, только глаза его сверкали ненавистью. Казалось, ещё мгновение и мужчина накинется на обидчиков, перегрызая глотки. Он и