Казань замерла в ужасе, она ожидала нападения основных сил урусов. Диван, состоявший из крымцев, в те дни думал не о военных действиях, а о том, как вывезти из Казани свои богатства и отправить в Крым многочисленные семьи. Ждали улучшения обстановки, но она с каждым днём становилась всё хуже и хуже. К казанской ханум прибыли дервиши сообщить, что в устье реки Зэи [132], на Круглой горе, всего в двадцати вёрстах от Казани урусы выстроили крепость. Видели дервиши на берегу реки немалую воинскую силу и прибывавшие струги с оружием и продовольствием.
– Беда пришла, ханум! – печально вторили дервиши, с тоской взирая на казанскую госпожу.
А она, отправив дервишей в недавно выстроенную ханаку [133], кинулась на поиски сеида. Нашла его в медресе, пристроенном к соборной мечети, в народе называемой ныне по имени его шаама. Высилась каменная красавица, принаряженная затейливой резьбой, бело-голубой мозаикой и цветными стёклами, над всей столицей. Возвышалась как символ веры, как связующее звено в извечном разговоре между людьми и Богом, устремив ввысь восемь стройных минаретов, как восемь рук, воздетых к небу. Люди дивились, спрашивали у всезнающего сеида, для чего у мечети восемь минаретов, когда издавна строили по четыре. И отвечал Кул-Шариф: «Настали для ханства трудные времена, и восьми минаретов мало, чтобы зачерствевшие душой открыли свои уши. Пусть узреет Всевышний нашу мечеть, пусть услышит, как с восьми минаретов славят имя Его! А повернувшись в восемь сторон, пусть летят голоса азанчи, напоминая, что денно и нощно следует молить Аллаха помочь в наших бедах!»
Ханум нашла Кул-Шарифа за низким столиком, заваленным свитками, в руке сеида застыл калям. Но не писал калям, лишь бежали неспешной чередой мысли сеида, и погрузившийся в думы потомок Пророка не слышал быстрых шагов Сююмбики. А она не сразу осмелилась нарушить покой предводителя казанских правоверных и поэта, кем был этот красивый, благочестивый мужчина. Вспомнилось, как совсем недавно поднесли ей очередное кыссаи [134] Кул-Шарифа, написанное им после последних битв с урусами. И как верно отмечал он в своём труде, что нет Казани помощи ниоткуда и ни от кого, и близки ей только Всевышний и ангелы его. А сейчас может случиться, что и Всемогущий Аллах отвернёт свой лик от ханства.
Сююмбика решилась и слегка коснулась рукой плеча сеида. Он обернулся, а ханум по скорбным глазам Кул-Шарифа угадала: он уже знает! Не нашлась более, что сказать, лишь повторила слова дервишей:
– Беда пришла, сеид!
Кул-Шариф поднял голову, встал, полы белого чапана мягкими складками легли у ног. Никогда ещё Казанское ханство не имело в сеидах столь сильного и привлекательного мужчину, прежние духовные предводители доходили до почётного поста в преклонном возрасте, и только Кул-Шариф достиг его в расцвете мужских сил. А прежде сын сеида Мансура был увлечён светской жизнью, и из-под его каляма выходили стихи, поражавшие своей высокой нравственностью и глубиной. Ханум невольно обратила взгляд на свитки, разбросанные на столике, подняла один из них:
– Новая поэма, сеид?
Он улыбнулся печально:
– Считаете, не время и не место, чтобы увлекаться поэзией, ханум? А если плачет душа, если исходит скорбью сердце, как сказать об этом?
Кул-Шариф отошёл к приоткрытому окну, вдохнул всей грудью воздух, напоенный весной, заговорил неожиданно низким волнующим голосом. И ханум замерла, боясь спугнуть прекрасные мгновения.
Не склоняйся, о, душа!
Этот мир – игра без
правил,
Он напиток сладкий жизни
ядом медленным
приправил…
Не укроешься ты в нише,
думая: пробуду
дважды,
Мир таков, что свеч горящих
загасил, и не однажды…
Оторвав отца от сына,
дочь от матери –
на муку.
У дверей стоять расставил…
И оплакивать разлуку!
Мы не знаем ни начала,
ни конца возникновенья –
Этот мир древней, чем ветошь,
Жизнь твоя – одно
мгновенье.
Где те пращуры,
что были и ушли,
Шариф,
как пешки!..
Это – мир, что прибирает
Всех на грудь
к себе с усмешкой!.. [135]
Глава 15
Вести о бедствиях Казанской Земли всё же долетели до Крыма и Османской империи.
– Вот что случается с ханством, когда им правит рука слабого ребёнка и женщины! – притворно вдохнув, промолвил крымский хан Сагиб-Гирей.
Повелитель подумал мгновение и улыбнулся: вот и найдены слова, какие он отпишет турецкому султану. Последнее время Сулейман Кануни обходил молчанием его ходатайства о назначении казанским ханом племянника Даулет-Гирея. А теперь, похоже, время пришло. Сагиб-Гирея беспокоило отсутствие вестей от султана, его суверен как будто оберегал молодого волчонка Даулета. Чем больше хану Сагибу хотелось заполучить в свои руки племянника, тем упорнее отмалчивался султан. Соглядатаи Гирея при дворе султана докладывали, что стареющий Сулейман Великолепный всё больше приближает к себе крымского солтана. Собственные сыновья султана от его любимой жены султанши Хурем не всегда радовали царственного отца. А молодой Даулет был обаятелен, умён, в битве в первых рядах, в охоте удачлив, а с султаном – почтителен без раболепства, которое всегда претило умному и тонко чувствовавшему османскому правителю. К