Письмо султану Сулейману было написано и отправлено в тот же день: «Дошли ли до вас, повелитель, печальные вести о вашем Казанском юрте? Царь гяуров всё больше чувствует свою силу, коли решил безнаказанно забрать себе мусульманскую землю, которая может принадлежать только правоверным. Вот что случается, когда ханством правит слабая рука ребёнка и женщины. Ханом бы туда послать племянника моего Даулет-Гирея, слышал, рука у него крепкая и воин он сильный. Прислал бы ты его ко мне в Бахчисарай, а тут бы я, с твоего позволения, снарядил ему войско отвоевать Казанский юрт и прогнать с благословенных земель неверных собак…»
Получив письмо в Истанбуле, султан Сулейман пригласил к себе Даулета. Солтан в приёмную повелителя вошёл стремительно. Стареющий Сулейман залюбовался, как легко нёс юноша своё тело, как гибки и красивы были его движения. Почтительное приветствие молодого солтана остановил жестом руки:
– Подойди ближе, Даулет.
Приблизившегося юношу сжал ладонями за плечи, ощущая железную крепость мускулов, провёл пальцами по мужественному лицу с правильными чертами. Хоть и молод, а не скажешь о нём пренебрежительно «юнец», такие молодые иных зрелых мужей за пояс заткнут.
– Желаю я, Даулет, чтобы через неделю ты отправился в Гёзлев. Посылаю весть твоему дяде Сагиб-Гирею о том, что назначаю тебя казанским ханом.
Ни один мускул не дрогнул на лице юноши. «Молодец! – с лёгким изумлением подумал султан. – А ведь не может не знать, что с ним может случиться в Крыму. Год назад я сам его об этом предупреждал».
– Мой повелитель и господин, я весь в вашей власти, могу завтра же отправиться в Гёзлев.
Султан добродушно рассмеялся, отпустил плечи юноши и удобно устроился на мягких подушках. Он принял из рук чёрного раба чашечку ароматного дымящегося кофе.
– Садись рядом, Даулет. – Сулейман наблюдал, как юноша устраивается напротив него, задумчиво продолжил. – Когда твой вассал с такой лёгкостью соглашается идти на смерть по твоему приказу, может, это и хорошо. Но что ни говори, сынок, это ещё и глупо!
Озадаченный Даулет так и не донёс до рта предложенную ему чашечку кофе, с недоумением взглянул на наставника и повелителя.
– Я пошлю тебя, Даулет, в Гёзлев, а до того к хану Сагибу прибудут два моих фирмана [136]. Один будет о назначении тебя казанским ханом, другой о немедленной отправке войска во главе с самим Сагибом в черкесские земли призвать к порядку мятежное племя Жанэ. Бахчисарайский трон к твоему приезду окажется пуст.
Султан замолчал, мелкими глотками допил остывающий кофе. А Даулет-Гирей не смел прервать этой паузы, хотя и крутились в его голове десятки вопросов. Жалобно звякнула пустая чашечка, опущенная на серебряный поднос.
– А на другом корабле я отправлю верного Кан-Бирды. Он сойдёт на берег в Балаклаве, проедет через Инкерман, где по моему приказу освободит твоих племянников Булюка и Мубарека. Сразу после этого в Бахчисарае Кан-Бирды объявит тебя крымским ханом.
– Меня?! – лишь на секунду Даулет-Гирей забыл о достойном поведении, подскочил с места. Но опомнился, опустился на колени и приник губами к парчовому подолу своего господина:
– Благодарю вас, повелитель!
Султан ласково похлопал Даулета по спине:
– А с дядей расправься по своему усмотрению. Только не будь слишком мягок. Запомни, хороший враг – мёртвый враг!
Спустя два дня в Бахчисарае хан Сагиб получил два фирмана от своего суверена. Одному из них он особенно обрадовался: султан Сулейман согласился с доводами крымского вассала и посылал ему племянника Даулета. А также приказывал дать молодому солтану войско, чтобы он смог добиться Казанского юрта и воцариться там. Но приказывал также султан немедля отправиться хану Сагибу для наказания мятежников-черкесов, которые вздумали бунтовать против своего господина. «А по возвращении вашем, – писал султан Сулейман, – пусть отправляется Даулет в Казань. Пока же вы будете покорять черкесов, пусть примут солтана во дворце Бахчисарая ваши слуги». Хан Сагиб и не ожидал, что всё может сложиться так удачно для него. Пока он будет воевать, ставший опасным Даулет будет находиться в Бахчисарае, а что может случиться с молодым солтаном за это время? При удачном стечении обстоятельств любое несчастье! Он может подавиться костью за обедом, убиться на охоте или приключится с ним внезапная болезнь, из тех, что уносят и молодого, и старого за одну ночь. А его дядя, хан Сагиб, в это время будет на войне, и султану в голову не придёт обвинить своего верного вассала в смерти Даулета. О Аллах, все мы смертны!
Хан Сагиб собрал диван. Пока представители знатнейших родов рассаживались по законным местам, где восседали их предки, повелитель в мучительном раздумье оглядывал их. Кому поручить роль палача Даулет-Гирея, кто сможет сделать всё ловко и представить так, как задумано им, Сагибом? Когда зачитывали фирманы султана Сулеймана, хан всё ещё шарил взглядом по сосредоточенным лицам эмиров. Кому, кому?! Остановился на непроницаемом лице Ахмед-Барына. Должно быть, ему! Ахмед-Барын безжалостен и достаточно хитёр, чтобы исполнить всё задуманное повелителем. Объявив эмирам, что на подготовку к походу даёт три дня, хан Сагиб удалился к себе, что-то остановило его сразу позвать к себе выбранного эмира. Подумал, что стоит прежде посоветоваться со своим придворным астрологом, но посланный за ним невольник вернулся ни с чем, астролог Реммал-Ходжа отправился в горы в построенную специально для него высокую башню, чтобы побыть ближе к звёздам. Слуги астролога сообщили, что Реммал-Ходжа занялся составлением нового гороскопа для своего господина, так как нашёл в старом неясности, тревожащие его. Хан Сагиб почувствовал, что расстроен этим известием. Реммал-Ходжа был не только придворным астрологом, но и лучшим другом, умным собеседником, с кем он с удовольствием проводил вечера в философских беседах. Только Реммал-Ходжа мог сказать ему, опираясь на знание людей и свои звёзды, правилен ли его выбор. Но теперь уже ничего не сделать. Оторвать астролога от его звёзд, нужного расположения которых он иногда ждёт годами, было всё равно, что ворваться в покои повелителя, когда он проводит там время с наложницей.
На следующий же день хан Сагиб пригласил к себе эмира Ахмед-Барына и объявил ему свою волю. Эмир поклонился почтительно:
– Будет исполнено, мой господин!
А ещё через два дня конные отряды крымского хана во главе с повелителем отправились к таманской переправе. В поход, который Сагиб-Гирей считал лёгким развлечением, был взят единственный сын хана, тринадцатилетний султан Шегбаз. Для него, для своего единственного, очищал дорогу