Оянэ, раскачиваясь, причитала в углу. Мимо стражи в комнату проскользнула девушка с кипой чистого белья, и в тот же миг Сююмбику озарило. Она сделала знак Оянэ замолчать и прикрыла плотней створки дверей. Когда наскоро пересказала прислужницам свой план, верная нянька замахала руками, отказываясь, но голос госпожи посуровел, и та смирилась, хотя продолжала охать и шёпотом выражать недовольство. Невольница скинула верхнее платье, завернулась в шёлковое покрывало госпожи и прилегла на ложе. Сююмбика же с помощью Оянэ облачилась в одежды девушки и вскоре мало чем отличалась от прислужницы. Нянька охнула, подивилась, куда только девалась знатная ханум: перед ней стояла молоденькая невольница, стыдливо прикрывающаяся простой накидкой. Таких девушек десятки во дворце, разве кому-нибудь могла прийти в голову мысль о подмене?
Они обе подняли плетёные корзины с грязным бельём и беспрепятственно прошли мимо неподкупных стражей. Оянэ успела даже погрозить сотнику и строго выговорить ему:
– У нашей госпожи голова от вас разболелась, она заснула. Не смейте беспокоить ханум, или она найдёт на вас управу!
Женщины выбрались к чёрному ходу дворца, прошли через широкий двор, а там, ханум и очнуться не успела, как они окунулись в городскую сутолоку.
Насыр-кари по приезде в Казань поселился в посаде около Ногайских ворот. Путь туда был не близок, но, к счастью, на улице светило солнце, и грязь на дорогах подсохла. Сююмбика шла быстро, почти бежала, а Оянэ поминутно оглядывалась, словно опасалась погони, потому пожилой женщине приходилось нагонять госпожу. Впервые за годы замужества ханум проявила подобное безрассудство. Казалось, в благородную госпожу вселился прежний шайтан из детства, не дававший покоя ногайским нянькам и служанкам. Но маленькой Сююмбике Оянэ могла указать на ошибки, а что могла сказать сейчас ногайская невольница казанской ханум?
В аккуратный, чистенький домик Насыра-кари Сююмбика вошла, наклонив голову, чтобы не удариться о низкий проём. У постели умирающего сидел молчаливый Урус. Он продолжал разыскивать в Казани свою невесту и не терял надежды найти её. Сююмбика когда-то пообещала выкупить девушку и отпустить их в родные места, а пока Урус жил со стариком, к которому очень привязался, и помогал тому по хозяйству. Сююмбика кивнула мужчине, и Урус ответил с почтительным достоинством, не выказывая удивления по поводу странного вида ханум и столь неурочному её появлению.
– Госпожа, моя маленькая малика! – донёсся с постели слабый голос старика.
Сююмбика присела у постели больного, перехватила его сухую холодеющую руку:
– Я здесь, бабай.
Она просидела около него всю ночь. Старик бредил, иногда, очнувшись, вспоминал ногайскую степь, гладил ладонь Сююмбики и причитал:
– Моя маленькая госпожа, как немилостиво встретила тебя Казанская Земля. Почему я дожил до дня, когда вижу, как тонет лицо моей ханум в горьких слезах?
Она успокаивала старика, как могла, уверяла его, что очень скоро её отпустят к отцу, и там она снова будет счастлива. Как хотелось ей самой верить в свои слова!
На рассвете Насыр-кари затих навсегда. Сююмбике пора было возвращаться во дворец. Она оставила Урусу денег на достойное погребение старика и в последний раз взглянула на морщинистое лицо, навечно закрывшиеся глаза. Накинув покрывало, ханум отправилась в обратный путь. Оянэ, всхлипывая, брела следом.
Быстро светало, и ворота в подъездной башне распахнули настежь. Стражники, охранявшие их, перекликались меж собой, осматривая спешивших в столицу аульчан. В город одна за другой въезжали арбы с большими скрипучими колёсами, возницы, покручивая плетьми, направляли повозки, гружённые овощами, мешками с ячменём, пшеницей, просом к базару. Бойкие на язык торговки, обсуждая цены на свой товар, шли по мосту, неся корзины с рыбой, курами, гусями и яйцами.
Сююмбика невольно замедлила шаг, она наблюдала за картиной, которую никогда не видела. Приостановилась и вдруг услышала, как дико вскрикнула Оянэ – прямо на них из проёма ворот выскочил отряд всадников. На онемевшую ханум словно холодом пахнуло, когда огромный жеребец остановился как вкопанный перед её лицом. Конь горячился, пена летела с тонких губ, большой чёрный глаз сердито косил на стоявшее перед ним препятствие. Сююмбика, наконец, справилась со спадающим покрывалом и взглянула на всадника. Он оказался молод и пригож, как легендарный Юсуф, в прекрасных глазах которого тонули девушки. В этих миндалевидных тёмно-серых глазах готова была сгинуть и казанская ханум, забывшая на миг, кто она и куда держит путь.
Мужчина подал знак сопровождавшим его воинам, и они спешились, окружив обеих женщин. Нукеры посмеивались, указывали кнутовищами на пожилую служанку, которая от страха уселась прямо в придорожную пыль. Оянэ по привычке причитала и никак не могла подняться, словно ноги отказали ей. Господин, не торопясь, сошёл с жеребца и передал поводья подбежавшему воину, не обращая внимания на голосящую няньку, он с улыбкой взглянул на Сююмбику:
– Какая удача! Стоило копытам моего коня ступить на землю Казани, как под них бросилась прекраснейшая из дев, каких мне довелось видеть за свою жизнь!
Ханум невольно покраснела и торопливо прикрыла лицо. Но вельможе подобный поворот дела не понравился, он перехватил руку молодой женщины и отвёл края покрывала. Его оценивающий взгляд скользнул по совершенному овалу лица, глазам, сверкавшим, как чёрные алмазы, и нежным, словно лепестки роз, губам.
– Прелестное создание, ты первой встретилась при въезде в столицу, не считая истуканов у ворот, скажи, что ждёт меня здесь?
Воины затихли, переглядываясь меж собой. Сююмбика собралась с духом и произнесла то, что само собой пришло на ум:
– Чужеземец, ты ступил на землю самой богатейшей и прекраснейшей из держав, ты молод и красив, у тебя много сильных и верных друзей. Пусть же путь твой украшают доблести и добрые деяния, пусть приумножатся твои богатства и увеличится строй соратников!
Сююмбика замолчала, она ощутила звенящую тишину вокруг себя. Мужчины удивлённо взирали на неё, а незнакомец, не отпуская её ладони, тихо спросил:
– Ты знаешь, кто я такой?
Она отрицательно покачала головой. А он улыбнулся:
– Почему же ты не пожелала мне любви, прекрасная пери, большой и сильной? – Он свободной рукой обхватил тонкую талию и притянул молодую женщину к себе.
Оянэ, до того безучастно взиравшая на всех из придорожной пыли, подскочила, как на раскалённой сковороде:
– О нет! Господин!
Сююмбика бросила на неё умоляющий взгляд, но Оянэ рассерженной кошкой кинулась к ним. Путь ей преградил один из нукеров, но нянька и внимания на него не обратила:
– Господин не может обижать преданных служанок ханум Сююмбики! Мы принадлежим вдове покойного