– О мудрейший и отважнейший из всех вельмож, зачем же здесь воины, с нашим ханом могла бы справиться я одна.
– Но, моя прекрасная гурия, я ничего не оставляю на волю капризному случаю. – Улу-карачи улыбался, но глаза его были настороже и не отрывались от дверей покоев.
Наконец, резные створки дрогнули, распахнулись, и оттуда так же бесшумно, как вошли, появились палачи, они склонили головы в знак исполненного приказа. Булат-Ширин глубоко вздохнул и расправил плечи. «Итак, свершилось! Касимовца больше нет!»
– Мои поздравления, высокородный эмир, – донеслось до него.
Он обернулся и взглянул на наложницу. Прозрачные одеяния из тонкой кисеи не скрывали совершенных форм женщины, и глаза её сверкали победным блеском. Казалось, Нурай уже видела себя на троне Казани рядом с могущественным улу-карачи, а он криво усмехнулся в ответ и махнул рукой. Кожаная удавка одного из палачей мгновенно сдавила тонкое белое горло женщины.
– Я не могу и вас, моя красавица, оставить на волю случая, – проговорил Булат-Ширин, когда тело фаворитки ватной куклой свалилось у его ног. Помолчав, он еле слышно добавил: – Вот и нет больше яблока раздора. Мои сыновья могут спать спокойно.
Наутро, когда Сююмбике сообщили о свершившемся перевороте и смерти хана, испуганная женщина едва не задохнулась от объявшего её ужаса. Она с трудом добралась до окна и вцепилась в узорчатую решётку, увидев, как в суматохе к крыльцу заднего двора подъехала кибитка. Незнакомая госпоже прислужница вывела за руку маленькую девочку в шубе крытой парчой и отороченной соболями. Рыжие косички ребёнка были растрёпаны, голова непокрыта, видно, девочку только что подняли с постели, наспех одели и вывели на улицу. В оцепенении наблюдала овдовевшая ханум, как тёмные недра кибитки скрыли с глаз женщину с ребёнком. На мгновение в её воспалённом сознании всплыла мысль: «Откуда в гареме повелителя, где не было рождено ни одного ребёнка, появилась маленькая девочка?» Мысль всплыла и тут же пропала, вытесненная другими, страшными и скорбными. А кибитка сорвалась с места и устремилась в общей неразберихе к крепостным воротам. Там, в Касимове, осиротевшую дочь Джан-Али принял и удочерил её дядя – бездетный хан Шах-Али.
Из Казани же, совершив погребальную церемонию, услали в Москву весть о несчастном случае. Улу-карачи Булат-Ширин сообщал о ревнивой наложнице, которая задушила хана Джан-Али. «Покусившаяся на жизнь повелителя казнена, – писал эмир, – а наша скорбь не знает границ…»
Часть III
Сафа-Гирей
Глава 1
«…И пребываю я, отец, в страхе великом, ибо шестнадцатый день двери покоев стерегут воины улу-карачи, а не мои ногайцы. Неизвестна участь, ожидающая меня. Опасаюсь, что, пробывши три года в нелюбимых супругах, закончу свои дни от яда или подосланного убийцы. Со мной простятся, как с ненавистным казанцам упоминанием о покойном Джан-Али».
Сююмбика дописала последнюю строку и задумалась. Письмо отцу, ногайскому беклярибеку Юсуфу, она сочиняла, не пригласив даже писца. Не только писцу, даже бумаге опасно было доверить свои сокровенные мысли. Воины за дверьми пугали, с их появлением ханум поняла, что оказалась в заточении. Когда со свитой прислужниц она пожелала отправиться к сеиду, молчаливые воины пропустили невольниц, а перед ней скрестили алебарды. Словно из воздуха возник сотник – пожилой, с курчавой бородкой – склонился почтительно.
– Ханум нежелательно находиться вне гарема, на дворе сыро и ветер холодный, мы все печёмся о здоровье драгоценной госпожи.
– Кто же велел печься о моём здоровье, юзбаши? – От ярости у Сююмбики побелели губы; ведь на улице стояли на редкость тёплые солнечные дни середины осени, когда лето ненадолго заглядывает в гости.
– Так решил мудрейший диван.
А мудрейший диван заседал каждый день, до хрипоты шли споры, кому сесть на казанский трон. Карачи Булат-Ширин досадовал, что упустил этот важнейший вопрос из виду. Он не нажал на вельмож, когда ещё был жив Джан-Али, а сами придворные податливы, как глина в руках гончара. Ему оказалось нетрудно заманить молодого хана в ловушку, легко продумать и дальнейшие шаги. Улу-карачи желал увидеть на казанском троне дочь хана Ибрагима ханику Гаухаршад. Вместе с ней и дальше они могли бы беспрепятственно проводить свою политику, а там, глядишь, вдовствующая ханика заключит с ним брак.
Замыслы улу-карачи простирались далеко, очень далеко, слишком мало и тесно казалось ему звание «улу-карачи». Но не стало хана Джан-Али, и вся эта неуправляемая свора вельмож, которая входила в диван, громко воспротивилась его замыслам. Никто не желал видеть своим правителем женщину! Напрасно эмир Булат-Ширин приводил примеры из истории Великой Орды. Он горячился, выкрикивая высокородные имена:
– Ханши Органа, Токчин, Булуган – ведь правили эти женщины в Орде! А Туракин восседала на золотом троне по смерти Угеде; ханша Огул-Таймиш после кончины Куюка. Вспомните же, благородные вельможи! Ваши деды и отцы явились на землю казанскую из ордынской колыбели, которая взрастила ваши гордые родовые гнёзда. Вы не можете отрицать, что в те времена страной, вмещавшей в себя все татарские ханства, управляли женщины и управляли разумно!
Вельможи качали головами, отводили глаза. Многие с неохотой соглашались, а кто-то тряс несогласно бородой. Но поднялся с места шейх Хусаин – мудрый толкователь Корана – и заявил, что все эти высокородные женщины не правили безраздельно, а были лишь регентшами при малолетних ханах. После слов шейха вихрем взвившийся гул заставил умолкнуть эмира Булат-Ширина.
Улу-карачи в изнеможении откинулся на спинку низкой тахты, спина зудела, а из головы улетучились мысли, остались лишь усталость и желание покинуть сборище упрямых глупцов. Вскоре он с неохотой согласился с решением большинства пригласить на ханство когда-то свергнутого им же молодого Сафа-Гирея. Крымского солтана, бежавшего в Ногаи, большие люди Земли Казанской вновь пожелали видеть своим повелителем. Ширинский эмир дал согласие, но уже сейчас подумал о борьбе, в какую ему предстояло вступить с отпрыском Гиреев.
Сююмбика закончила письмо после обеденной трапезы. Она опасалась соглядатаев и не доверяла никому во дворце, потому послала преданную Оянэ за Насыр-кари. Старик мог придумать, как отправить письмо в Сарайчик к беклярибеку Юсуфу. Но нянька прибежала вся в слезах, бывший невольник её отца лежал при смерти и звал свою маленькую госпожу проститься с ним. Сююмбика в растерянности замерла посреди комнаты. Умирал Насыр-кари, тот, кого она любила с детства, и кто