Удовлетворённо выслушивал эти речи Джан-Али, милостиво кивал головой, особо велеречивых одаривал подарками и привилегиями. И думал иногда, почему не сидит рядом гордая ханум, почему не слышит, как превозносят его придворные мужи – и почтенные старцы, и горячие юнцы. Конечно, он сам не слал супруге приглашений на празднества, слишком больно задела его самолюбие Сююмбика. Как была его жена степной гордячкой, так ею и осталась. И хотя было ему тепло и уютно в объятьях фаворитки, но всё с той же неутолённой жаждой вспоминал он гибкое нежное тело Сююмбики. Только вернуться к ханум мечтал с триумфом, а для того послал в Касимов гонца с тайным поручением и теперь с нетерпением ожидал его возвращения.
Посланник вернулся в Казань холодным осенним днём. Следом за ним тащилась неприметная кибитка, забрызганная грязью до самого верха, повозку охранял десяток касимовских казаков. На заднем дворе воины спешились, дождались, когда к ним выйдет хан. А Джан-Али, едва гонец доложился о прибытии, кинулся из приёмной и сбежал по ступеням крыльца. У дверцы кибитки хан оттолкнул нерасторопного воина, протянул руки и вытащил на свет закутанного в шали ребёнка. Нянька, выскочившая следом, заохала:
– Простите, повелитель, девочка так устала! Наш путь был полон невзгод. Эти безмозглые воины всё гнали и гнали, говорили, таков ваш приказ…
– Замолчи! – оборвал её Джан-Али. – Раскутай ребёнка.
– Здесь?! Но, мой господин, на улице холодно!
– Замолчи, делай, что тебе приказали! – хан готов был взорваться от гнева.
Нянька не посмела ослушаться, раскутала шали и опустила девочку на землю. Джан-Али с недоверием оглядел стоявшего перед ним пятилетнего ребёнка. Присев перед девочкой на корточки, он притянул к себе испуганное круглое личико с раскосыми чёрными глазёнками. Хан вздохнул с облегчением, когда разглядел выбившийся из-под соболиной оторочки капюшона рыжеватый локон. Он невольно тронул свою рыжую бородку, а потом щёлкнул пальцами и подозвал гаремных прислужниц:
– Проводите маленькую ханику в подготовленные для неё покои. И пусть ни одна душа не проведает о ней.
Джан-Али вернулся к себе в прекрасном расположении духа. В воображении вставала картина, как завтра утром он созовёт своих придворных и пригласит ханум Сююмбику, а потом представит свою рыжеволосую дочь. Дочь, родившуюся в Касимове от наложницы спустя месяц после его воцарения в Казани. Ему сообщили о появлении на свет малышки в дни его триумфа, и в свете величайших событий он не придал никакого значения сообщению из Касимова. А вскоре и вовсе забыл о дочери.
В тот день знатнейшие казанские эмиры преподнесли ему в дар десять прекраснейших наложниц, искусных в любви, танцах и песнях. В предвкушении сладостных любовных утех Джан-Али забыл о простенькой касимовской невольнице, к тому же родившей девчонку. Восхитительные гурии могли принести ему сыновей – крепких и красивых мальчиков – продолжателей рода Шейх-Аулияра. Но прошли годы, а его наложницы оставались бесплодными, только вот пока Сююмбика не бросила обвинений ему в лицо, молодой хан не задумывался об этом. Он только вступал в рассветную пору жизни, и, казалось, длинный путь ожидал его. А сейчас он вспомнил о маленькой девочке, о которой ничего не хотел знать пять лет. Теперь ханика была здесь, и завтра утром малышка поможет заткнуть рты сплетникам и одержать блистательную победу над собственной женой. А потом он раздаст бесполезных гусынь, заселяющих его гарем, седобородым старикам. Пусть они служат утешением их старости, а ему, великому хану богатейшей и могущественной Земли Казанской, нужны женщины, рожающие батыров.
Молодой хан взглянул бы иначе на сложившуюся ситуацию, если бы предпринял тщательное расследование и хорошенько потряс главного евнуха. Этот ага давно находился на содержании ханики Гаухаршад, и с её подачи девушки в гареме, прежде чем ступить в покои повелителя, принимали особый бальзам. По словам евнуха, он разжигал страсть, но имел и другое свойство – не позволял наложницам беременеть. Гаухаршад, приложившая руку к мнимой бесплодности хана, сумела к тому же отвратить от господина ханум Сююмбику и принудить её обратиться за помощью к могущественному отцу. Она думала, что, если рухнут планы переворота и Джан-Али вырвется из западни, тщательно подготавливаемой Булат-Ширином, в дело вступят ногайцы беклярибека Юсуфа. Но улу-карачи готовил искусную ловушку, от него, опытного охотника, не уходил ни один зверь. Разве беспечный Джан-Али, которого давно усыпила покорность и полное подчинение высоких вельмож, мог вырваться из капкана заговорщиков?
Повелитель полдня провёл в приятных мечтаниях и окончательно поверил в свою исключительность, когда получил от Нурай благоухающее послание. «Мой господин, – писала наложница, – я истомилась в ожидании отважнейшего из мужчин. День тянется, как бесконечная нить в руках прядильщицы, а ночь – долгожданная ночь, дарующая наслаждение, никак не наступит. О мой господин, я гибну без ласок ваших рук, изнемогаю от жажды ваших поцелуев, умираю без вашей мужской доблести. Так придите же и победите свою ничтожную рабу на поле любви…»
Красавица-фаворитка ждала его в загородном доме, подаренном повелителю Булат-Ширином. Щедрый дар с некоторых пор стал местом утех молодого хана, ведь каждый уголок в нём был словно создан для уединения любовников. Прежним хозяином дома являлся богатый греческий торговец, по приказу которого стены расписали фривольными сценами, запретными в исламе. Но картины разжигали извращённую натуру повелителя, и страсть захватывала и увлекала Джан-Али в бездну неведомых ранее наслаждений.
Отъезд за город всегда обставлялся с предосторожностями, которые обеспечивали безопасность хана, но в этот раз касимовская охрана по каким-то непредсказуемым обстоятельствам оказалась не готова сопровождать своего господина. Начальник охраны просил повременить пару часов, но обольстительная Нурай так настойчиво зазывала повелителя, что Джан-Али забыл об осмотрительности и не пожелал перенести встречу. Вместе с ханом в ночь уехал обычный дворцовый караул во главе с сотником, преданным улу-карачи Булат-Ширину.
Путь от ворот имения к загородному дому лежал через пустеющий осенний сад среди печально шелестящих золотых листьев. Впереди нетерпеливого Джан-Али в полутьме мелькала угодливо согнутая спина евнуха. Среди полуголых ветвей яблонь запуталась зловещая кровавая луна, наступало полнолуние. Джан-Али невольно замедлил шаг, на мгновение неясная тревога коснулась его невидимым крылом, но он отмёл, казалось, беспочвенное беспокойство и перешагнул порог покоев, где его ждала Нурай. Повелителю в тот миг не суждено было знать, что он уже никогда не переступит этот порог обратно.
Хмурым рассветным утром, когда Джан-Али крепко спал на роскошном ложе,