– Повелитель, служанки смотрят.
– Что мне невольницы, здесь всё моё, что хочу, то и делаю!
– Да, мой господин, но вы забыли, что я не наложница, не роняйте моего достоинства в глазах прислужниц.
Джан-Али нахмурился, но лишь на миг:
– Ну хорошо, будь по-твоему! Буду хранить твою честь, степная гордячка! – И он, потянув за руку, повел её из садика.
Джан-Али мечтал предаться долгой страсти, но охота утомила хана, и сейчас он не смог в полной мере отдаться любовным играм. Повелитель поднялся с ложа жены недовольным, он небрежно накинул халат на плечи и взял кубок с вином. У окна Джан-Али лениво цедил хмельной напиток и разглядывал конюхов, укрощавших жеребца.
– Воистину, – вымолвил он, не глядя на ханум, – сколько звёзд на небе, столько обманов таит женское сердце.
Хан обернулся, вопросив уже гневно:
– Я был с тобой нежен и терпелив, Сююмбика, почему ты не подаришь того же в ответ?! Говорят, разумная жена устроит свой дом, а глупая разрушит его. Ты отвращаешь от себя супруга, данного тебе Всевышним, ты отказываешься дарить ему наслаждение, в котором нуждается всякий мужчина!
Сююмбика удивлённо вскинула брови, Джан-Али впервые за эти месяцы был так зол на неё. Но ей казалось, что сегодня она вела себя, как обычно, и не видела причин во внезапной перемене в муже:
– Не понимаю, что так рассердило вас, повелитель. Жена не может отказывать мужу в близости, и я не нарушила этой заповеди.
– Да! – Джан-Али в раздражении откинул кубок прочь. – Ты ничего не нарушила. Но ты холодна, как ледяная глыба, ты безучастна, как верблюдица, жующая свою жвачку! Мне передавали о твоей мечте родить сына, но дети, Сююмбика, не рождаются от безразличия и равнодушия!
Ханум поднялась с постели. Она силилась собрать воедино все мысли. Джан-Али задел больную струну, прознал о тайной мечте о ребёнке, которому она отдала бы всю свою нерастраченную любовь и нежность. Порой Сююмбика даже чувствовала на своих руках маленькое беспомощное тельце, и крохотные ручки тянулись к ней во сне столько раз! Она готова была родить дитя даже от нелюбимого Джан-Али. Пусть так, пусть её жизнь наполнится счастьем материнства, если ей не удалось достичь супружеской гармонии.
Это горячее желание испытать счастье материнства помогали ей терпеть Джан-Али в своей постели, хотя прикосновения мужа порой вызывали бурю протеста и отвращения. Ханум могла бы ещё долго терпеть, месяцы и даже годы в слепой надежде дождаться желанной вести. Но, увы, чаяниям не суждено было сбыться. Женщине легче держать горящий уголь на языке, нежели тайну: старшая служанка Хабира в полной мере доказала эту истину, когда разболтала ханум гаремный секрет. А тайна лежала на поверхности, и всякий внимательный человек проник бы в неё, ведь в гареме молодого хана, полного женщин, не родилось ни одного ребёнка. Ни одна наложница не понесла от казанского господина, и это обстоятельство рушило все надежды Сююмбики. И сейчас ханум не могла не воспринять обвинение мужа как оскорбление своей мечте, долгим упованиям и напрасному ожиданию. Кровь ногайской малики взыграла в покорной прежде ханум, и она высоко вскинула голову, презрительным взглядом смерив сутулую фигуру мужа.
– Вы вините меня в том, что я не уподобляюсь блудливой наложнице, повелитель?! Вы уверяете, что от страстных криков и стонов родятся дети?!
Она засмеялась, но резко оборвала свой смех:
– Взгляните на меня, повелитель. Гаремные повитухи уверяют, что моё тело создано для материнства, однако вы напрасно пытаетесь занести жизнь в моё лоно. И это не потому, что я бесплодна, как пустыня! В вашем гареме, мой хан, десятки наложниц, которые сладострастно предаются утехам с вами, но ни одна не одарила вас ребёнком! Увы, мой господин, это ваше семя пусто и никчёмно, как и весь касимовский род, рождающий на свет уродцев!
Она знала, как страшно отзовутся её оскорбления, но готовилась понести неминуемое наказание, лишь бы навсегда избавиться от близости с ненавистным супругом. Джан-Али побледнел, ноздри его раздулись. Но Сююмбика по-прежнему прямо и без страха смотрела на хана. Она готова была выдержать любую битву, но ничего не произошло, Джан-Али, ни слова не говоря, оделся и вышел. Сююмбика обхватила плечи руками, тело била нервная дрожь, она мысленно убеждала себя, что брак, не дающий плодов, не может быть угоден Аллаху. Ханум упала на колени и обратилась к Всевышнему:
– Если действия мои преступны – накажи меня, о Всемогущий! А если ты, Всевидящий, признаёшь мой брак – дай мне ребёнка или порази молнией своего гнева!
Она трепетала от страха, воздевая руки к сводчатому потолку, но камень не разошёлся, и огонь Аллаха не сжёг коленопреклонённую женщину. Сююмбика перевела дух, губы торопливо зашептали слова молитвы. Осеннее солнце, расщедрившись, пустило свой бледный луч в ставень окна, свет скользнул по лицу ханум, и она улыбнулась его ласковому теплу. Поднявшись с колен, успокоившаяся Сююмбика призвала прислужниц, которые сопроводили её в бани. Она спешила смыть с себя сами прикосновения презираемого ею мужа. Теперь она знала, откуда пришло утреннее ощущение лёгкости и счастья: в этот день она, наконец, смогла скинуть с себя груз тягостных отношений.
А Джан-Али вернулся к покинутой Нурай. В её лице он нашёл самую страстную и благодарную любовь. Он не знал одного: любовные речи и ласки наложницы наполнились коварством, а видимая благодарность готовилась излиться смертоносным ядом! Фаворитка не прощала измен мужчинам, даже если они были ханами. К тому же ей так часто снился могущественный улу-карачи, что она уже не видела иного мужчины рядом с собой.
Глава 19
Шёл 943 год хиджры [64]. Всё лето и осень казанский двор утопал в развлечениях и увеселениях. Повелитель, вкусивший сладость неограниченной власти, забавлялся на нескончаемых пирах и в компании своих сверстников – отпрысков беков и карачи. Светлейший эмир Булат-Ширин, казалось, позабыл о времени, когда он поучал несовершеннолетнего Джан-Али. Сейчас на заседаниях дивана он низко склонялся перед повелителем и спрашивал высочайшего совета по самому ничтожному поводу. А после заседания, дабы возместить потерю скучных часов, отданных в дань государственным делам, эмир устраивал пышные многодневные охоты. И тогда сотня вельмож самых разных возрастов и положений во главе с ханом выезжали в загородные имения.