– Но празднество уже начинается.
– Да, ханум, и я желаю сопровождать вас туда. – Тень насмешки мелькнула в его глазах. – Но, если вы желаете облачиться в иные одеяния, я подожду вас.
– Отчего же?! – вспыхнула Сююмбика. – Я – вдова, и скорбные одежды мне к лицу даже на меджлисе…
В большую Пиршественную залу, переполненную пышно разодетыми вельможами, они вошли вдвоём. И щедрая доля здравиц, какими сладкоречивые языки придворных осыпали повелителя, досталась и ей, маленькой женщине в скромных вдовьих одеяниях.
В разгар веселья к Сююмбике подобралась ханика Гаухаршад. Грузная старуха ласково улыбалась, была любезна и необычайно почтительна. Сююмбика стиснула зубы, вдруг вспомнилось, как в последнее время ханика делала вид, что её вообще не существует на свете. А дни после смерти Джан-Али, прожитые в заточении, разве можно их забыть?! Не по воле ли дивана и самой Гаухаршад она пережила позорное заточение? Но стоило сегодня хану Сафа-Гирею привести её на меджлис, как старая интриганка почувствовала ветер перемен. Ханум вдруг захотелось ответить дерзостью на любезные слова старухи, она уже придумала колкий ответ и готовилась произнести его, как вдруг увидела хана Сафа-Гирея. Он мирно беседовал с карачи Булат-Ширином. Повелитель вёл себя крайне любезно с давним врагом, когда-то изгнавшим его из Казани и лишившим трона, и ничто в лице и почтительных жестах хана не указывало на неприязнь, какую он не мог не испытывать к сиятельному эмиру.
«О! – подумала Сююмбика. – У него можно поучиться выдержке. Этот крымский хищник просто не может ничего не помнить, но какое у него самообладание!»
Сююмбика с улыбкой обернулась к ханике, твёрдо решив, что будет учтива с ней весь вечер, а если хватит сил, то и все последующие вечера.
А пиршества теперь следовали одно за другим, и всякий раз вдовствующая ханум приглашалась на них. Поначалу она пыталась отказаться, ссылалась на траур, но её отказы не принимались, и следом за главным евнухом являлся сам Сафа-Гирей. Он был, как всегда, почтителен, но с неизменно насмешливым взглядом и тонко замаскированными намёками на их первую встречу. От этих намёков любимая нянька госпожи едва не падала в обморок, а Сююмбика, вспыхивая румянцем, поспешно соглашалась принять приглашение, лишь бы поскорее выпроводить непрошеного гостя за дверь.
В Казань прибывали вельможи со всех уголков ханства. Во дворцах эмиров, мурз и беков размещались их многочисленные родственники. Караван-сараи заламывали цены за постой, но всё равно были переполнены. А между тем ударили первые заморозки, и по ночам лужи покрывались тонким льдом. Но город словно не чувствовал приближения зимы, он готовился к длительным празднествам и походил на беззаботного юнца, который кидал последнюю монету в подставленную чашу и предвкушал увидеть грандиозное зрелище. Ни сам город, ни его народ не смущались готовностью возвести на престол хана уже однажды изгнанного ими прочь. О! Как коротка людская память, как изменчива!
Глава 3
Сююмбика понимала, если она появлялась на всех празднествах, предшествующих священной церемонии, то не имела права не пойти на финальное действо. Но вдовствующая ханум тщательно продумала всё: свой наряд, место и поведение. Народ должен был увидеть её в траурных одеждах, без драгоценностей, но и без скорби в глазах, как если бы она убивалась по любимому мужу. К чему притворство? Ведь самому последнему невольнику в городе было известно, какие отношения сложились между царственными супругами. «Я простою всю церемонию, затесавшись где-нибудь позади придворных, – думала она. – А когда Сафа-Гирея объявят казанским ханом, выйду вперёд и попрошу повелителя и всех казанцев отпустить меня в Сарайчик к отцу. Едва ли Сафа-Гирей отважится перед лицом народа отказать в смиренной просьбе первому просителю».
Но с самого начала всё пошло не так, как было задумано ханум. Издалека её, сопровождаемую Оянэ и двумя евнухами, заметила ханика Гаухаршад. «И как это только удалось старухе разглядеть меня в огромной толпе», – подумала Сююмбика. Она уже привычно надела на лицо приветливую улыбку и подчинилась призывным жестам дочери Ибрагима. Когда две женщины встретились, огромная толпа из мулл, данишмендов [66], хафизов [67], беков и мурз плотно сомкнулась за их спинами.
Сююмбика украдкой огляделась. Каменная соборная мечеть, красивая и величественная, переполнилась народом. Все с нетерпением ожидали начала церемонии. Внесли и разостлали золотую кошму, издалека послышался высокий чистый голос сеида, который провозглашал хутбу [68]. В мечети появился сам Сафа-Гирей, необыкновенно величественный и недоступный в длиннополом кафтане из белоснежной парчи. Крымца с почестями усадили на золотую кошму, после чего четыре знатнейших карачи подняли. Толпа заволновалась, сдвинулась и вдруг разом взорвалась приветственными криками и воплями радости. Вперёд вышли крымские беки, аталыки и имильдаши [69], и на Сафа-Гирея дождём посыпались золотые монеты. Ближайшие люди повелителя бросали монеты и неустанно выкрикивали пожелания:
– Пусть могущество и величие ваше достигнут небес! Пусть имя рода Гиреев прославится блистательными победами!
– Правь вечно, великий хан!
А он, несомый на кошме к выходу из мечети, благосклонно принимал поздравления и время от времени швырял в толпу горсти монет. Блестящими рыбками данги ныряли в шумное море людских голов, проникали меж сомкнутых плеч и спин. И люди падали на колени, толкали и тащили друг друга за одежды, спешили добыть ханский дар – счастливые монетки. Карачи уже выбрались на площадь, там повелителя ожидали горожане и гости столицы, которые не вместились в здание мечети. Они подались вперёд в едином желании увидеть своего нового господина. И Сафа-Гирей не обманул их ожиданий: казанцы видели перед собой сильного властного правителя, сияющего красотой и обаянием молодости. Отдельные ликующие крики слились в холодном морозном воздухе в единый стройный хор и, казалось, не будет конца этой хвалебной песне.
Сююмбика очнулась, когда Гаухаршад потянула её за рукав. Мечеть понемногу пустела, веселье переметнулось на улицу. Там на площадях уже крутились на вертелах тушки баранов, в огромных котлах закипала конина, разносили подносы с лепёшками и сладостями – хан Сафа-Гирей щедро угощал своих верноподданных. Особо именитые гости потянулись во дворец.
А в Пиршественной зале ломились от яств дастарханы, шёлковые подушки ожидали счастливцев, удостоенных чести быть принятыми во дворце. Сафа-Гирей опустился на трон, и сам улу-карачи Булат-Ширин поднёс повелителю Казанскую шапку – главный символ ханской власти. Сююмбика невольно залюбовалась вновь избранным повелителем. С каким величием восседал он на троне, блистающем золотом и дорогими каменьями. В свете бесчисленных светильников это низкое и широкое сидение со стрельчатой спинкой казалось